Книга С 23 февраля, товарищ генерал, страница 17 – Елена Сергеева

— Думаешь, опять затопили, — уточняю я. — Надо вызывать подмогу.

— Подмога — это ты, — она кивает в сторону двери. — Иди, спасай имущество.

— Имущество подождет, — я притягиваю ее ближе, и она не сопротивляется, опускает голову мне на плечо. От нее пахнет счастьем, любовью и чем-то неуловимо сладким. — У меня сегодня праздник. Имею право на сладкое.

— Сладкое будет вечером, — возмущается она. — А ты поторопись, а то скоро в квартире будет озеро Байкал.

— Будем разводить осетров, — парирую я. — Наладим собственное производство черной икры.

— Ты невозможен.

— Знаю.

Мы молчим и смотрим друг на друга.

За стеной Самойлов-младший с энтузиазмом продолжает осваивать водную стихию, где-то в глубине квартиры, судя по звукам, проснулся и пытается восстановить порядок мой брат, в кухне закипает чайник. Самое обычное и самое лучшее будничное утро.

Чувствую, что у меня в груди — теснота. Не от боли, не от давления, а от счастья, которому некуда выплеснуться, которое распирает изнутри и ищет выхода.

— Я тебя люблю, — говорю я тихо куда-то, в макушку, в пахнущие цветами волосы.

Она поднимает голову, смотрит на меня. Ее глаза — цвета балтийской волны, серо-зеленые, с крапинками — сейчас совсем близко. В них отражается утренний свет и я сам, пятидесятичетырехлетний, с сединой на висках и с дурацкой улыбкой, счастливый до неприличия.

— Знаю, — говорит она. — Я тоже.

Целует в уголок губ и встает.

— Все. Иди спасать сына. Я пока накрою стол.

Через полчаса мы сидим на кухне. Самойлов-младший, переодетый в сухое, с мокрыми после ванны вихрами, сосредоточенно терзает творожную запеканку, умудряясь заодно кормить ею зайца с оторванным ухом. Евгений Валентинович, мой брат, пьет кофе и делает вид, что он здесь совершенно случайно и вообще у него выходной.

— Жень, — говорю я, наливая себе вторую чашку. — А что ты там говорил мелкому насчет будить?

— Я ничего не говорил, — брат поднимает руки, изображая полную непричастность. — Это твой партизан сам решил. Я только подсказал, что сегодня праздник и папу надо поздравить.

— Подсказал он, — хмыкаю я, но без злости. — Ладно. Живи пока. Но если очередную диверсию устроишь, я твою зазнобу сюда привезу и запру вас в четырех стенах, пока вы не помиритесь.

Люба ставит на стол тарелку с горячими блинами и садится напротив. Смотрит на нас троих и произносит.

— Так, воины-освободители, у нас бессрочное перемирие. Никаких военных действий!

— Конечно, любимая!

Смотрю на нее с любовью и вижу в ответ такое выражение лица, от которого у меня внутри все переворачивается. В глазах жены нежность и тихая, глубокая благодарность.

— Знаешь, — говорит она негромко, глядя, как сын с аппетитом уплетает ее шедевр, вымазав щеки вареньем. — А ведь четыре года назад, в этот самый день, я чуть не убила тебя.

— Чуть не убила? — переспрашиваю я. — А я думал ты меня спасла.

— Я решила, что ты пьешь коньяк. Ворвалась к тебе в палату с разбором полетов, помнишь?

Помню ли я?

Усмехаюсь.

Я тогда взял шоколад из ее рук и понял: окончательно и бесповоротно пропал.

— Помню, — говорю я задумчиво.

— Я вела себя как идиотка, — качает головой Люба. — Не проверила информацию. Обвинила.

— Ты вела себя как врач, которая пыталась спасти пациента, который ей... — я делаю паузу, подбирая слово. —...который ей был небезразличен.