Книга Твоя последняя ложь, страница 74 – Мэри Кубика

— В каком это смысле «если все подтвердится»? – спрашиваю я. Есть люди, которые оформляют документы на кого-то, кто все еще жив, в надежде на большое денежное вознаграждение?

— В том смысле, что не обнаружится каких-либо оснований для отказа в выплате, – говорит она мне.

— Например? – уточняю я. С какой это стати они вообще могут отказать выгодоприобретателю в причитающихся ему денежных средствах? Вроде как это довольно жестоко и безжалостно по отношению к тому, кто только что потерял любимого человека.

— Например, в случае самоубийства, – объясняет она. – В наших полисах есть пункт касательно суицида, согласно которому мы отказываем в выплате, если страхователь покончит с собой в течение первых двух лет действия полиса.

На что я говорю ей, что у Ника этот полис уже более двух лет, хотя это совершенно неважно, поскольку Ник ни за что на свете не стал бы намеренно врезаться на машине в дерево, когда на заднем сиденье в детском кресле сидел наш маленький ребенок.

Или все-таки стал бы? Возможно ли такое? Примолкаю, чтобы поразмыслить, и хватаюсь за деревянный стол для поддержки. В те дни перед смертью Ник был каким-то не таким, нервным и взвинченным. Я спросила его, в чем дело, – я это заметила. Он, как и я, винил во всем усталость. Когда в последние недели моей беременности Феликсом живот у меня максимально увеличился, нам обоим стало почти невозможно заснуть. Судороги неумолимо будили нас посреди ночи – эти пронзительные боли в ногах, из-за которых Ник был вынужден массировать мне икры в час, в два и в три часа ночи. Мейси, обеспокоенная ожидаемым появлением на свет братика, тоже перестала хорошо спать, сознательно или бессознательно опасаясь, что младенец скоро станет для нас главным и наша любовь к ней ослабнет, разделенная надвое. Усталость тяжким грузом навалилась на всех из нас, и с появлением на свет Феликса мы были благодарны тому, что беременность осталась позади.

В те дни, предшествовавшие рождению Феликса, Ник представлял собой сплошной комок нервов. Он дважды поцапался со мной, что было совершенно на него не похоже. Он повышал на меня голос, кричал, а я кричала в ответ, обозвав его словом, которое теперь хотела бы взять обратно. «Не будь таким дерьмом, Ник! – вот что я тогда сказала. – Ты ведешь себя как последнее дерьмо!» Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы Ник сейчас оказался здесь, стоял передо мной и я могла бы повернуть все вспять. Я хочу протянуть к нему руку – вместо того чтобы, как тогда, раздраженно отстраняться, вырывая свои руки из его рук, когда он тщетно пытался обнять меня. Я была способна затаить обиду как никто другой.

И вот теперь я задаюсь вопросом: не было ли дело во мне? Не моя ли это вина? Не я ли сама отправила его в объятия Мелинды Грей?

Это так не похоже на Ника – выходить из себя, но опять-таки я винила во всем переутомление, необходимость заботиться о двух детях вместо одного. Хотя вдруг это было нечто большее? В его семье имелись проблемы с психическим здоровьем, случаи депрессии и шизофрении – мы обсуждали это, когда принимали решение создать семью.

Но самоубийство?.. Нет, только не Ник. Ни в коем случае. У него было столько всего, ради чего стоило жить: его практика, наша семья… Он никогда бы не покончил с собой – во всяком случае, таким образом, когда Мейси тоже была в машине. Но те, у кого есть склонность к суициду, не всегда мыслят здраво, когда их охватывает всепоглощающее чувство отчаяния и безысходности, неистовая потребность заставить все это исчезнуть, все это остановить. У меня перед глазами внезапно возникает образ Ника – его нога вжимает педаль акселератора в пол, а впереди маячит это дерево, и он целится в него, когда гонит по Харви-роуд, думая только об одном: покончить с такой жизнью. На глаза мне наворачиваются слезы, и я начинаю плакать. «Только не Ник! – умоляю я. – Только не Ник!» Хотя он мог терзаться чувством вины. Может, он прекратил свой роман с Мелиндой Грей и она пригрозила рассказать обо всем мне, так что он не видел другого способа исправить ситуацию, кроме как покончить с собой…