Книга Твоя последняя ложь, страница 112 – Мэри Кубика

Но теперь, зная это, я не могу поверить, что мой отец потратил четыреста долларов в ювелирном магазине на мою мать, полностью осознавая ее антипатию к дорогим украшениям, хотя бог его знает – может, он все-таки иногда пользовался ее деменцией, чтобы побаловать ее цветами, драгоценностями и другими вещами, которые ей не понравились бы, если б она по-прежнему пребывала в здравом уме и здоровом теле.

Но нет, тут же понимаю я. Этого не может быть. Мой отец слишком практичный человек для чего-то подобного.

И тут меня начинает терзать подозрение, что Ник каким-то образом воспользовался кредитной карточкой моего отца, чтобы купить это ожерелье. У него был какой-то финансовый кризис – вот все, что мне теперь известно. Но был ли он в таком тяжелом финансовом положении, что у него хватило наглости украсть кредитную карту моего отца и купить на нее ожерелье для Кэт? Вымогал ли Ник деньги у моего отца или просто украл их? Скорее всего, последнее: Ник обкрадывал моих престарелых родителей. Меня переполняют растерянность, стыд и гнев, который достигает точки кипения и начинает уже переливаться через край.

Ник причинил зло не только мне, но и моей семье.

Мой отец был прав с самого начала. Ник был способен лишь подвести меня.

* * *

Время близится к часу ночи, когда со стороны одного из кухонных окон доносится едва слышный стук. При этом звуке я даже подскакиваю на месте, по всему телу пробегают мурашки, волоски на руках встают дыбом.

Уголок для завтрака с небольшим кухонным столиком устроен у нас в эркере. С трех сторон он окружен стеклом. Стук пронзает мое тело, словно электрический разряд. Поначалу списываю его на свое разыгравшееся воображение, но затем он повторяется, на сей раз не столь осторожный и гораздо более отчетливый – глухой удар костяшек пальцев по стеклу, от которого сердце у меня начинает частить. Тяжелая голова Харриет поднимается с пола, а уши встают торчком. Она тоже это услышала.

За окном кто-то есть.

Я с опаской отворачиваюсь от ноутбука и выглядываю наружу. После яркого света светодиодного экрана почти ничего не вижу, перед глазами плавает белый прямоугольник. Требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте, и, как только это происходит, я наконец вижу, что в доме Йоргенсенов, стоящем позади нашего, горит свет, хотя до него не меньше ста футов, а окна закрыты, чтобы не было жарко, так что нет никаких шансов, что они услышат меня, если я закричу.

И тут я замечаю какую-то неясную фигуру, стоящую совсем рядом, в восьми дюймах от меня или даже меньше. При виде нее я прижимаю руку ко рту и приглушенно вскрикиваю. Рука инстинктивно тянется к телефону, большой палец зависает над цифрой «девять», пока мои глаза не различают силуэт фигуры, карие глаза и каштановые волосы, мягкую улыбку и очертания руки, поднятой в знак приветствия.

Коннор.

И хотя сейчас мне полагалось бы чувствовать много чего – в том числе облегчение, – я почему-то испытываю беспокойство. Тревогу. Что Коннор делает здесь в час ночи? В животе у меня так и порхают бабочки, когда я встаю из-за стола и иду к задней двери, чтобы открыть ее. Вот он уже стоит передо мной на заднем крыльце, снимая с рук мотоциклетные перчатки, по одному пальцу за раз, и когда я спрашиваю, что он здесь делает, то вижу, что взгляд у него какой-то сонный, затуманенный. Заходя в дом, он слегка спотыкается и хватается за дверной косяк, чтобы не упасть. Совсем слегка, потому что Коннор не новичок в выпивке и у него хорошая переносимость, но достаточно, чтобы я поняла, что перед приездом сюда он успел где-то поддать.