Книга Кровавый навет, страница 21 – Сандра Аса

Затем отправилась за Дульсе, кормилицей, издав глубокий вздох. Дело обещало быть неприятным: ее ожидал не слишком радушный прием, а сама она была слишком расстроена, чтобы спорить. Подобно сестре Касильде, она терпеть не могла эту развязную бабу, которая поколачивала младенцев и вечно ныла из-за чрезмерного количества работы. Дульсе источала недовольство и обиду на жизнь всем своим существом, за исключением грудей, откуда, как ни удивительно, сочилось лучшее в Инклусе молоко.

Дульсе не обманула ожиданий. Едва приоткрыв глаза, она заголосила:

— Вы издеваетесь надо мной? Да я только что легла!

— В таком случае доброе утро, – ответила сестра Орасия, негромко, но твердо. – Надеюсь, вы выспались, потому что ваш отдых закончился.

— Я кормлю грудью десятерых головорезов, а вы тащите еще двоих? Уж не думаете ли вы, что я подохла и воскресла в виде дойной козы? У меня все сиськи в язвах.

— Не испытывайте моего терпения, Дульсе. Господь щедро одарил меня им, однако сегодня оно может иссякнуть. Если вы сейчас же не подчинитесь, даю честное слово, что вышвырну вас на улицу.

— Никуда вы меня не вышвырнете, сестра. Вряд ли к вам толпами рвутся кормилицы, соответствующие требованиям братства. Вы не откажетесь от одной из немногих оставшихся, которая обильно снабжает вас молоком, к тому же лучшего качества.

— Скоро вы убедитесь, что я не имею обыкновения угрожать впустую.

Сестра Орасия всего лишь хотела припугнуть Дульсе – ее утрата была бы невосполнимой потерей. Приюту требовались молодые, здоровые кормилицы, матери от одного до шести отпрысков, зачатых в браке, не знавшие выкидышей, с большими грудями и сосками, удобными для младенческих ртов. Отыскать женщин с такими исключительными свойствами было непросто, и братству пришлось умерить свои чаяния: отныне монахини были рады любой груди, лишь бы из нее текло молоко. Не имело значения, кому она принадлежала – греховоднице, бродяжке или проститутке; брали даже сифилитичек, которых, во избежание эпидемий, приставляли к умирающим.

— Кормилице выдают самое большее десятерых головорезов, – заявила Дульсе.

— Значит, отныне их будет двенадцать. Если у вас останется молоко для других, возьмете и их тоже. В противном случае ступайте на все четыре стороны. А теперь марш в комнату для кормления или на выход. Сами решайте, что вам милее!

С подсвечником в руках, дрожа от холода и понося на чем свет стоит предков сестры Орасии, Дульсе побрела за Диего и Габриэлем. Не переставая изрыгать проклятия, она схватила несчастных, положила их на колени и сунула сосок в рот Диего с такой яростью, что тот отпрянул и захныкал.

— Проклятый сопляк! – взвизгнула она, встряхнув его и ткнув лицом в грудь. – Заткнись и жри!

Хотя ее грубые повадки испугали малыша, стоило первой капле вожделенного молока смочить его губы, как он последовал примеру Габриэля; тот, не думая хныкать, немедленно принялся сосать вторую грудь.

Оба ели с жадностью. Время от времени они прерывались и с обожанием смотрели на Дульсе, но та, не собираясь отвечать им нежностью, трясла их и подгоняла криками.

Закончив кормление, она положила малышей в ящик, где покоились остальные десять ее подопечных. В воздухе витало зловоние, указывавшее на то, что некоторые уже переварили ужин, однако кормилица не собиралась устранять источник этого амбре. Стараясь не дышать, она сгребла в сторону старых и положила на их место новых. Все двенадцать выглядели одинаково, как вши на матрасе, однако старые привыкли к ее крутому нраву, а новые, утолив голод, мгновенно уснули.