Онлайн книга «Журналист. Фронтовая любовь»
|
Тогда я еще ходил на продленку. Мы быстренько делали в классе домашку на завтра, а потом нас выводили в школьный двор, на прогулку. Там девчонки занимались своими девчонскими делами, ну а мы, пацаны, играли в войнушку. Конкретно в тот день – в партизан и гестапо. Согласно жребию, партизанили ашки: нас как-то слишком быстро в тот раз переловили гестаповцы-бэшки и под конвоем отвели на допрос, выстроив в шеренгу у школьной стены. И тогда оберштурмбанфюрер Костик Головач – известный всей начальной школе жадина и ябеда, принялся за перекрестный допрос пленных: – Ты выдашь нам местонахождение партизанской базы? – Нет! – гордо вскинув голову, произнес народный мститель Тимофеев. – В пыточную его!.. Ну, а ты? – Никогда! – повторил подвиг мой товарищ по парте Коля Сухов. – Расстрелять! Следующий! Войдя в роль, Костик заигрался, а потому очень больно ткнул меня в грудь палкой, она же шмайсер: – Ну, а ты, русише швайне, скажешь нам, где партизанская база? – Я?.. Я… не знаю… На том игра и закончилась. Потому что хохот раздался такой, что на него, побросав свои мелки-скакалки, сбежались девчонки. А узнав, в чем дело, начали ржать едва ли не громче пацанов. Короче, началась массовая истерика, по итогам которой за мной закрепилась презрительная кличка «Предатель». А ведь я тогда всего лишь хотел сказать, что никогда не был в подобной ситуации. Что я просто не знаю: настоящие пытки – это очень больно или все-таки можно терпеть? Каково это, когда тебе загоняют иголки под ногти? А ведь не пройдя такого испытания самому, нечестно, неправильно говорить: «Я никого не выдам». Но одноклассники меня не поняли. Вернее поняли так, словно бы я публично, при всех, допустил, что, случись война, вполне способен трусливо переметнуться на сторону врага. Через пару недель, когда издевательства со стороны одноклассников сделались просто невыносимыми, я вернулся из школы домой, достал из маминой шкатулочки для шитья небольшую иголку и мужественно кольнул под ноготь указательного пальца. После чего примерно с час рыдал. И не столько от боли, хоть она и была жуткой, сколько от результата поставленного эксперимента. По всему выходило, что я и в самом деле мог не вытерпеть. В случае, если бы иголок было несколько, а сами они оказались длиннее и толще… * * * Образцов сидел на широком кухонном подоконнике, курил, пуская дым в приоткрытый стеклопакет, и, периодически прикладываясь к стакану, продолжал размышлять о будущем. О том самом, что должно было начаться через трое суток (уже меньше), с возвращением Элеоноры. И за исключением, назовем так, организационно-бытовых проблем, неизбежных при крушении двух устоявшихся семейных систем, будущее грезилось в самых радужных красках. Не то Митя действительно искренне уверовал в это, не то начало сказываться состояние алкогольной нирваны, в которую он постепенно погружался. Ведь «никогда будущее не представляется в столь розовом свете, как в те мгновения, когда смотришь на него сквозь бокал шамбертена». Так говорил Атос, самый любимый его персонаж из четверки мушкетеров. Веки наливались тяжестью – усталость от дня минувшего, под самое горлышко заполненного эмоциями и градусами, брала свое. Образцов на мгновение прикрыл глаза и… тут же распахнул снова. Твою мать! Началось! Опять этот жуткий зарапиженный лайв[154], сделавшийся его персональным кошмаром!.. |