Книга Несмеяна для босса, страница 122 – Алёна Амурская

Где-то внутри рвётся истеричный порыв подойти, схватить его за руку и сказать, что всё не так, что я… что я скучала, что не хотела всего этого. Но этот порыв тут же захлёстывает холодной волной страха…

А что, если он скажет, что и правда всё? Что поздно? Что это место уже занято?

Я разворачиваюсь, будто выдирая себя из липкой смолы, и иду прочь.

Не помню, как оказываюсь в коридоре, как прохожу мимо лифта, выбираю лестницу, чтобы не встретить никого по пути. Колени странно подгибаются, и шаги выходят медленными, волочащимися, как у человека, который несёт на плечах мешок с мокрым песком.

Когда я вхожу в кабинет Батянина, мне кажется, что я старше лет на десять, чем утром. В голове только одна мысль: всё пропало. Я окончательно потеряла его. И в этот момент я даже не знаю, что больнее.

Потерять Артура или признать, что в этом есть моя прямая вина.

Я закрываю дверь кабинета с той осторожностью, с какой закрывают шкаф, за которым прячется что-то тёмное. На секунду прислоняюсь спиной к прохладной панели, ловя дыхание и пытаясь не вслушиваться в собственный пульс.

Здесь, у подножия маленькой межъярусной лестницы, тише, чем в приемной. Ровное гудение кондиционера, приглушённый свет, а сверху виднеется стекло с видом на серое декабрьское небо. Переведя дух, я медленно поднимаюсь наверх с чувством тяжелой пустоты внутри.

Батянин сидит за столом и не двигается. Только поднимает на меня взгляд, и мне кажется, что за эти две-три секунды он успевает прочитать во мне всё. Лёгкую дрожь в пальцах, ту самую… нелепую пустоту под рёбрами, что остаётся после проваленного прыжка, и тугую занозу где-то в горле, от которой хочется кашлянуть, но нельзя.

Он не говорит “Сядь”, не спрашивает “Ну что?”... вообще ничего не требует. В его молчании нет ни капли холодного начальственного, наоборот. Оно как мягкое полотенце, которым накрывают, когда трясёт.

Он просто есть.

Спокойный, собранный и невероятно уравновешенный для отца, который час назад принял на себя удар моего дочернего презрения и вытащил из настоящей чёрной дыры. Вот только в плечах у него какая-то еле заметная зажатость. Как у человека, который всю ночь таскал мебель, и теперь растягивает оставшуюся выдержку дозированно.

— Я передумала, - слышу свой тихий, какой-то чужой голос. - Не буду с ним пока говорить.

Батянин некоторое время пристально смотрит на меня.

— Это твоё право и твоя жизнь, - отвечает он наконец. - Я никогда не буду вмешиваться в твои личные дела, Яна. Если только прямо сейчас тебе не понадобится мой совет. Пока скажу лишь одно: я приму любое твоё решение и дам тебе лучшее прикрытие из всех возможных.

Сглотнув ком в горле, я киваю и оставляю его прозрачный намек посоветоваться с ним без ответа.

Он отводит взгляд как-то устало, словно успел за этот миг переставить внутри себя сразу несколько тяжёлых ящиков с ярлыками “позже”, “важно”, “сначала - безопасность”. А затем плавно переводит тему:

— Тогда давай о главном. У нас есть время… но его меньше, чем хотелось бы.

Я делаю шаг, второй, сажусь на край стула напротив. Не впритык к столу, оставляя между нами ладонь воздуха, где всё ещё висит невысказанная фраза: “Я не готова откровенничать”. Батянин не может этого не заметить и переходит на ровный, нейтральный тон.