Книга Несмеяна для босса, страница 117 – Алёна Амурская

Меня пробирает холодом от воспоминания: серая тачка под окнами, крики во дворе, оглушительная пустота лестничного пролёта, и я на секунду закрываю глаза, чтобы это отступило. А когда открываю, то ловлю на себе обеспокоенный взгляд Батянина.

— Это ещё не всё, - говорит он, и я уже догадываюсь, потому что пазл внутри уже почти встал на место, и меня осеняет логичной догадкой.

— Речь о завещании? - тихо спрашиваю я.

— Да, - он коротко кивает. - Я узнал о нем недавно от одного нотариуса, старого друга моего отца. Он был тяжело болен и уже ничего не боялся. Даже угроз Германа. Завещание устроено так, что контрольный пакет наследует прямой потомок по моей линии. Мужского пола. Герман вычислил это раньше меня, сразу после смерти моего отца. И он… - Батянин делает паузу, задумчиво на меня щурясь, - …сляпал план, который показался ему гениальным. Сделать из моей дочери послушную марионетку, заиметь наследника, который получит юридический рычаг. Через тебя. И тогда “Сэвэн”, как преемник активов, станет для него дверью. Вот почему ты - не просто девочка, которую он держал рядом. В его глазах ты - ключ от этой двери, Яна.

Я медленно киваю, давая понять что в курсе. Этот факт уже почти не трогает меня, потому что уже как-то смирилась с этим переплетением холодной физиологии с буквой закона.

— Герман психопат, - коротко подытоживает Батянин, барабаня пальцами по столу. - У него нет тормозов, запомни это. Если он поймёт, что я знаю о завещании и что ты для меня не просто человек, за которого я отвечаю… - он делает очень короткую паузу, - …а кто-то близкий, родной и, что еще хуже, играющий против него самого…

— Он меня уничтожит, - договариваю за него почти безразлично.

— …Да. Причем просто чтобы выбить почву у меня из-под ног. Он так делал всю жизнь. Поэтому в числе всего прочего я и молчал. Поэтому я… - он выдыхает, опуская глаза, - …выбирал безопасность отдаления, а не правду. Но я виновен в том, что это сыграло против тебя таким образом.

Он смотрит на меня тем самым проницательным взглядом, которым он привык проверять в переговорах, понимает ли другая сторона, что сказано, и я, потерянно опустив голову, тихо отвечаю:

— Да. Так оно и есть. И ничего теперь уже нельзя исправить.

Теперь я чувствую не только горечь внутри. У меня с души в самом начале разговора уже слез тонкий налет злости, оставив под собой нечто более голое и честное: усталость, сочувствие и… да, всё ещё стену.

Ту самую, которую мы оба видим и оба боимся трогать.

Некоторое время мы молчим. Батянин не тянется ко мне, и это единственно правильное сейчас. А я не делаю шаг к нему - и это тоже верно. Потому что любое поспешное движение разобьёт хрупкое понимание, которое мы только что установили между собой.

— Я рассказал тебе достаточно много, - произносит наконец Батянин спокойно. - Теперь скажи и ты. Почему сбежала из больницы? Расскажи мне не как стратегу, а как… своему отцу. Что с тобой произошло?

Слова в горле встают комом, но мне и с этой больной вчерашней темой уже как-то всё равно. Я даже сама, по своей воле хочу ее выплеснуть на того, кто не защитил и не уберег от кошмара. Очень коротко, рвано произношу всего несколько страшных слов:

— Вчера на даче у Германа… меня… м-меня… - и не выдерживаю, громко всхлипнув задрожавшими губами.