Книга Ранчо страстных признаний, страница 91 – Лайла Сэйдж

И все это было связано с Тедди.

В детстве у меня была ужасная привычка рисовать абсолютно везде: на диване, на стенах. Больше всего на стенах. Бумага казалась мне слишком маленьким холстом для всего, что я хотела изобразить, особенно когда я была расстроена. А именно в такие моменты я чаще всего и рисовала.

Отец мог бы накричать на меня, разозлиться – честно говоря, он, наверное, так и должен был поступить. Но вместо этого нашел другой способ. Он сказал, что если я перестану разрисовывать стены в доме, то смогу делать что угодно с задней стеной гаража: рисовать, красить, покрывать блестками.

В детстве гараж казался мне намного больше, чем стены в доме. Так что, к великому облегчению Хэнка, его-то я и выбрала.

После этого задняя стена гаража стала моим маленьким миром – по крайней мере, в те месяцы, когда на улице было достаточно тепло, чтобы я могла проводить там много времени, не рискуя замерзнуть до полусмерти. Я сажала цветы, вешала гирлянды и рисовала.

Я рисовала, когда была счастлива. Я рисовала, когда грустила. Но больше всего я рисовала, когда мне нужно было подумать.

Сейчас мне отчаянно нужно было подумать. Так что я снова взялась за кисти. Я давно так не рисовала. Собрала волосы в пучок, надела старые шорты и футболку, испачканную краской, достала свои краски и приступила к работе. Когда я рисовала, слушала музыку или шила, передняя часть мозга словно отключалась, освобождая место для мыслей, которые копились в глубинах разума, давая им возможность распутаться.

Все мои мысли были о Густе Райдере. Человеке, которого я всегда уважала, но никогда не любила. По крайней мере, до недавнего времени. И думаю, он чувствовал то же самое.

Я пыталась понять, в какой момент все изменилось, но не могла. Не было какого-то одного ключевого мгновения, только множество маленьких – как зажженные спички, которые я бросала одну за одной в коробку с динамитом по имени Густ Райдер. И в какой-то момент одна из них все-таки задела фитиль и взорвала все мои представления об этом ковбое. А может, мы оба были этими спичками.

Раньше, думая о Густе, я видела его через призму других людей: брат Эмми, лучший друг Брукса, отец Райли. Теперь я думала о том, кем он был для меня. Человеком, который понимал мои страхи, мои желания, мою боль и не высмеивал их, не пытался обесценить. Было странно чувствовать что-то одно, а потом совершенно другое. Как я смогла пройти весь этот спектр эмоций так быстро? Наверное, это были просто две стороны одной медали.

В глубине сознания тихий голос шептал мне: а что, если желание быть любимой, стремление к стабильности в жизни заставляют меня ощущать то, чего на самом деле нет? Но я не верила, что это так. Все, что связано с Густом, было таким… настоящим. Рядом с ним я сама становилась настоящей. Мне не нужно было соответствовать чужим ожиданиям. Иногда мне даже нравилось быть такой, какой меня хотят видеть другие, но с Густом в этом не было необходимости. Уже одно то, что я могла лучше понять себя, могла – господи, как же это банально – просто распустить волосы, разжигало мои чувства к нему.

Я любила себя. Любила – или, по крайней мере, ценила – каждую свою грань. И мне нравилось открывать ему те стороны себя, которые я обычно прятала от людей по необходимости, из-за неуверенности, ради любви или по любой другой причине.