Книга Девушка из другой эпохи, страница 81 – Фелиция Кингсли

— Они очень похожи, правда? – растроганно замечает мистер Фрэзер. – У обеих такие же добрые глаза и одна улыбка. Я попросил нарисовать портрет Эмили незадолго до ее свадьбы с Максимом Дювилем. Она просто сияла, но, к несчастью, судьба не была к ней добра. Во время сложных родов у Эмили повредилась ножка, и она всю жизнь ее стыдилась. Когда Максим попросил ее руки, дочь умоляла меня дать согласие, хотя она и боялась, что ее приданое он любит больше ее самой.

— Она была очень богата?

— Я второй сын в семье, титулов нет, только достойная военная карьера. Я пытался сделать все, что мог, для обеих дочерей, но вот Клодетт была родом из Сомерсета, ее семья одна из богатейших в Англии, и Эмили досталась в наследство изрядная сумма денег и еще собственность. По предложению Леони я продал большой дом на Чарльз-стрит, чтобы немного округлить приданое Джемаймы. У нее оно небольшое, но мы хотя бы в Мэйфере…

Я не могу отвести взгляда от портрета Эмили. Это мой портрет – тот, что я нарисовала у себя в дневнике. И сейчас я больше чем когда-либо чувствую ответственность за ее смерть.

Майор Фрэзер вздыхает и садится за стол, глядя на браслет, который я ему дала, измученный и, судя по всему, весь во власти своих мыслей.

Ридлан подходит ко мне и указывает на портрет матери Эмили.

— Ничего не замечаете? – шепчет он, наклонившись ко мне.

— Клодетт просто копия Эмили, – соглашаюсь я.

— Нет. Присмотритесь к ее шее.

Он прав. Сапфир в окружении бриллиантов на цепочке, украшение матери Эмили, выглядит очень знакомо. Мы видели его только вчера.

— Аузония! – выдыхаю я.

— Мистер Фрэзер, хотя вы тогда были солдатом, вы все же подарили своей жене очень ценное украшение, – невинным тоном замечает Ридлан. – Сапфир на портрете Клодетт, должно быть, стоит целое состояние.

Майор Фрэзер стряхивает оцепенение.

— Это ее семейная реликвия, которая – что тоже крайне раздражало Леони – была частью наследства Эмили, ее она забрала с собой после замужества.

— У нее было много драгоценностей? – спрашиваю я.

— И не сосчитать: рубины, бриллианты, изумруды… Не то чтобы Эмили придавала им значение. Она всегда была скромной и не любила украшать себя камнями. Может, этот Бенджамин Харлоу заметил ее безразличие и решил обманом выманить у нее драгоценности… а потом убил ее, избавившись от нее, как от прос… – У него вырывается рыдание.

— А если мы скажем вам, что не Харлоу убил Эмили? – решаюсь я.

— На основании чего?

— Смертельную рану по горлу Эмили нанес правша, а Харлоу – левша, – коротко объясняет Ридлан.

Фрэзер качает головой:

— Но она с ним сбежала. Ее последнее письмо, – говорит он, достав из ящика стола листок бумаги и передав его мне. – Она говорит о нем с таким восторгом.

Листок помялся по краям, бумага стала тоньше, будто ее держали в руках сотни раз.

Читаю письмо Эмили, где она говорит о своей безусловной любви к Харлоу и рассказывает, какое счастье он ей подарил и что ей необходимо сбежать с ним – подальше от жизни, которая ей чужда.

«Любовь Бенджамина – обещание свободы, на которое я готова ответить взаимностью, смело идя против всего того, что мне внушали как должное. Наши чувства сильнее условностей, и то, что здесь никогда не примут, поймут в Нью-Йорке, где свобода и любовь едины.

Прощай, с болью, но без сожаления,

Эмили».