Книга На твоей орбите, страница 53 – Эшли Шумахер

Но все равно.

Смех Эбигейл похож на перезвон колокольчиков, и пение птиц, и на другие приятные уху вещи.

— Мы подвинем Лиса, – дразнит она.

— Мне нормально и сзади, – говорю я. – Не хочу занимать чужое место, когда мне уезжать меньше чем через месяц.

Не знаю, что я такого сказала, но, прежде чем я успеваю войти в калитку, ведущую к дому, Эбигейл хватает меня за плечо, словно мы подруги детства.

— О. Мой. Бог! – говорит она. – Ты успеешь на бал выпускников!

Я, конечно, не могу видеть свое лицо, но, наверное, оно выглядит глупо, как и лицо Сэма, который смотрит на Эбигейл так, словно та потеряла рассудок.

— Она не хочет идти на бал выпускников, – говорит он Эбигейл.

Это правда, но опять: почему он так это сказал? Словно это последнее, чего я хочу. Словно совершенно невозможно, чтобы я, Нова Эванс, захотела пойти на танцы. Словно это ниже моего достоинства.

Так это прозвучало, и по какой-то причине – может, потому, что меня смущает присутствие Эбигейл, – я начинаю злиться.

Если даже я не знаю себя, он уж точно меня не знает. Что, если Нове Эванс нравится ходить на танцы, красиво одеваться и ярко краситься? Если я, упаси господь, хочу узнать, каково это – участвовать в нормальном шаблонном школьном мероприятии, разве это делает меня менее доброй и благосклонной правительницей Улиткограда или плохой подругой?

Я так не думаю.

— Конечно хочет, – возражает Эбигейл. – В этом году будут сморы^[3].

Вот бы потрескавшаяся асфальтовая дорожка, ведущая к дому, казалась знакомой, а не чужой, вот бы Сэм, и Эбигейл, и Лис, и Лиэнн были моими друзьями, ради которых мне захотелось бы красиво нарядиться, а не временными приятелями в череде временных приятелей.

Но дорожка кажется чужой, а они мне не друзья.

Я знаю, что это к лучшему. Попытки пустить корни заканчиваются нарушением обещаний и длинными паузами между сообщениями, которые в конце концов вообще перестают читать.

Я сама иду по краю. Мне интересен Сэм, и результаты глупого теста, и мальчик, который был, и мальчик, который неловко мнется передо мной.

Боюсь, что скоро упаду.

— Я правда не смогу пойти, – обращаюсь я к Эбигейл. – У меня нет платья и…

— Мы достанем тебе платье, – говорит она так, словно это просто. – Скажи, что пойдешь! У нас еще есть место в лимузине!

Перепуганный вид Сэма почти окупает все остальное – это, наряду с другими причинами, которые, как я себя уверяю, вполне взрослые и жизненные, а вовсе не мелочные и детские, – и заставляет меня пожать плечами и сказать:

— Что ж, может, и пойду.

Сэм

Эбигейл не остается на ужин, но провожает меня домой. Она теребит ожерелье, опускает руки, потом снова трогает украшение.

Она чем-то взволнована.

Она не была такой, когда мы прощались с Новой. По настоянию Эбигейл они обнялись. Мы с Новой переглянулись, пока Эбигейл сжимала ее, как старую подругу. Словно это они воссоединились после многих лет. Но нет, просто Эбигейл такая. Она дружелюбная. Пытается снять напряжение.

Пора мне отплатить ей тем же.

Я перехватываю ее руку, которая тянется к застежке ожерелья, оказавшейся рядом с кулоном в виде желтой розочки. Поправляю украшение вместо нее.

— Мама говорила, это значит, что о тебе кто-то думает, – говорит Эбигейл.

— Я о тебе думаю, – говорю я.

Это правда. Я много думал о Нове, но и Эбигейл всегда в моих мыслях, где-то рядом.