Книга На твоей орбите, страница 27 – Эшли Шумахер

— Это невозможно, – отвечаю я. И потому, что мы уже опаздываем на урок и мои щеки горят, а кулак, схвативший мои внутренности, разжался и я могу дышать, добавляю: – Мы уже больше не дети.

Выражение лица Сэма не меняется, но что-то мелькает в его глазах.

— Может, и нет.

После этих слов он уходит. Неловко кивает мне, как делают в британских костюмированных сериалах, и теряется в коридоре прежде, чем я успеваю осознать, что произошло.

«Ничего, – говорю я себе. – Ничего не произошло».

И хотя я повторяю это на протяжении всего дня, желудок у меня больше не болит.

* * *

Сэм

Она на уроке английского. Она на обеде. Она в коридоре, но мы не одни, как вчера, так что я смотрю, как она проходит мимо.

Она внутри моего футбольного шлема, под футболкой, которую я надеваю как можно быстрее после душа. Она – идеальная смесь Новы-до и Новы-теперь, с круглыми щеками и улыбающимися глазами.

Обычно, когда мысли становятся слишком назойливыми, я еду в заповедник, гуляю там и буквально трогаю траву, кору деревьев и листья растений, пока снова не начинаю спокойно дышать.

Но сегодня мысли назойливые по другой причине. Эта причина – Нова.

И когда я наконец приезжаю домой и, паркуясь на привычном месте у бордюра, с такой силой дергаю рычаг коробки передач, что он едва не ломается, я понимаю, что не в силах больше ждать. Я хочу оказаться рядом с ней – тем более когда она так близко. Прямо за забором. Мне нужно понять, почему мне так легко ей улыбаться, так легко с ней разговаривать – с ней одной.

* * *

Нова

Я сижу за импровизированным столом и жду, когда ноутбук закончит свои семьдесят миллионов обновлений, как вдруг падает первый камушек.

В окно не попадает – приземляется где-то у дома, но я его слышу. Сначала думаю, что это большущий жук врезался в стену, но это происходит снова и снова.

Уж не знаю, рада я или раздражена, когда наконец выглядываю в окно и вижу, что на нашем заднем дворе стоит Сэм Джордан. Вот так, открыто. Как будто ему все равно, увидят ли нас родители. И что мы тогда скажем?

Если его родители или моя мама заметят, как мы тайком разговариваем через окно, будет сотня вопросов, сотня шансов, что «до» и «после» самым ужасным образом столкнутся.

Взрослые всегда думают, что всё знают. Всё понимают. Но это редко так.

Со скрипом я открываю окно.

— Тебя тут быть не должно, – говорю Сэму.

Его улыбку я вижу даже отсюда.

— Ты сказала, мы больше не дети, – отвечает он.

— Все так.

Он пожимает плечами:

— Я в этом не уверен.

— А я уверена. – Надо закрыть окно, но я не закрываю. Складываю руки на груди и говорю: – Тебе что-то нужно?

— Да, выходи играть.

Я. Честно. Пытаюсь. Не. Улыбаться. Потому что только раззадорю его и он продолжит после школы кидаться в окно камушками, что совершенно не входит в мои планы.

Но у мышц лица свои планы, и уголки губ упрямо ползут вверх.

— Я для этого слишком старая, – говорю я. – Зрелая. У меня даже сберегательный счет есть.

Кажется, это его смущает. Он наклоняет голову набок:

— Неужели?

— Там долларов тридцать, – отвечаю я. – Его открыла моя двоюродная бабушка, когда я была совсем маленькой.

Он улыбается:

— Нова. Поиграй со мной. Пожалуйста. Я уже все организовал.

— Организовал?

Улыбка Сэма становится шире, но он молчит.

— Что ты сделал? – спрашиваю я.