Книга Песнь затонувших рек, страница 113 – Энн Лян

— Можно попросить вас о последнем одолжении? — хрипло промолвил Цзысюй.

Фучай склонил набок голову.

— После моей смерти, — продолжил советник, сжимая меч в дрожащих пальцах, — вырежьте мне глаза. Повесьте их над городскими воротами, чтобы я видел, как армия Юэ вторгнется в наши земли и захватит столицу.

Лицо Фучая помрачнело. Он отвернулся и, не глядя на Цзысюя, скомандовал:

— Постарайся не запачкать пол.

Я не отворачивалась. Я смотрела.

У Цзысюй всегда отличался решимостью и доводил до конца всякое порученное ему дело. Довел и в этот раз. Он приставил меч к горлу спокойным, уверенным движением, будто горло было не его собственным, а чужим, и сделал один быстрый и прямой надрез. Кожа окрасилась кровью. Цзысюй выронил меч, издал сдавленный хрип, но стиснул зубы и замолчал, отказываясь проявить малейшую слабость. Перед тем, как его сердце остановилось, он посмотрел на меня, и меня пробрала холодная дрожь. На его умирающем лице вспыхнула ненависть, способная превратить человека в голодного призрака.

Прежде чем его тело повалилось на пол, он что-то произнес, но его голос слишком ослаб и загустел от крови. В последовавшие дни я пыталась расшифровать эту фразу, обдумывала ее, гадала, верно ли расслышала. Может, стоило наклониться к нему и прислушаться, а может, и не надо было принимать его слова близко к сердцу. В конце концов я решила не обращать на них особого внимания и подумала, что это была обычная угроза, что перед смертью он решил меня проклясть.

Возможно, я ошиблась, но, кажется, он произнес:

«Когда все зайцы пойманы, охотничьих собак убивают».

Шесть полнолуний спустя, когда тело Цзысюя уже давно покоилось в земле, мне прислали записку.

Она была сложена в форме цветка, как и моя карта, но когда я развернула его, то не увидела ни карты, ни диаграмм, ни своих заметок — лишь одно стихотворение, написанное тонким изящным почерком. Мне показалось даже, что запах чернил еще не выветрился.

Я водила пальцами по строчкам, будто гладила редкого зверя, боясь его спугнуть. Передо мной лежало доказательство, что Фань Ли остался жив и вернулся в Юэ целым и невредимым. Я несколько раз перечитала стихотворение, беззвучно шевеля губами. Я уже видела его в одной из классических книг, которые мы изучали, но успела забыть. Тогда Фань Ли счел его слишком сентиментальным и поспешил перейти к стихам на политические темы, где в каждой строчке содержалось двадцать разных смыслов.

Помню, я тогда спросила: «Разве любовные стихи не важны? Я могла бы выучить это стихотворение и рассказать его вану».

Мы сидели в кабинете Фань Ли. Не поднимая головы, он бросил на меня нечитаемый взгляд, его лицо оставалось в тени. «Выучи другое, — сказал он. — Не это».

«Почему?»

Но он не ответил, а может, ответил, но я забыла, что именно.

Я посмотрела на записку. Что это? Тайное послание? Признание? Я была в смятении, боль в груди показалась невыносимой, будто меня ударили ножом. Захотелось убежать к Фань Ли. Спросить его напрямую, перестать говорить загадками, шифрами, стихами, пусть даже прекрасными. Обвить руками его шею и прикоснуться к его теплой коже.

Глупые мечты. Я снова перечитала записку, запомнила ее наизусть, как дату собственной смерти, а затем сожгла, глядя, как пламя пожирает белые лепестки, а чернила медленно растворяются.