Книга В этот раз по-настоящему, страница 4 – Энн Лян

— Юй-нюйши, – говорит он, с легким поклоном открывая для нее дверцу. «Мадам Юй».

Подобная обходительность, даже по отношению к кому-то другому, каждый раз вызывает у меня необъяснимый дискомфорт, однако Ма просто улыбается водителю и грациозно садится в машину. Глядя на нее в этот момент – фарфоровая кожа, солнцезащитные очки, идеально сидящий костюм и безупречная стрижка, – ни за что не догадаешься, что она росла в бедном провинциальном городке, отвоевывая еду у шести братьев и сестер.

Остальные втискиваются на заднее сиденье в обычном порядке: мы с папой возле окон, моя девятилетняя сестра Эмили – посредине.

— В школу? – заводя двигатель, спрашивает меня водитель, медленно и четко выговаривая слова мандаринского наречия. Запах новой кожи и паров бензина наполняет замкнутое пространство. Ли Шушу пробыл рядом уже достаточно долго, но все еще не уверен в моем уровне владения китайским.

— В школу, – подтверждаю я, старательно игнорируя спазмы в животе. Я и так ненавижу ходить в «Уэстбридж», а в дни родительских собраний – тем более. Если бы не тот факт, что Эмили посещает ту же самую школу и у нее тоже сегодня собрание, я бы обязательно придумала, как оставить нас всех дома.

Но уже слишком поздно.

Я откидываюсь на сиденье и прижимаюсь щекой к прохладному стеклу, наблюдая, как наш жилой комплекс становится все меньше и меньше, пока не исчезает полностью, сменившись шумной картиной города.

С тех пор как мы вернулись, это мой любимый способ проводить время в машине. Прилипнуть к окну и всматриваться в зигзаги пекинской линии горизонта, путаницу перекрестков и кольцевых дорог, яркие скопления ресторанчиков и переполненных гастрономов.

Пытаясь запомнить все это – точнее пытаясь вспомнить.

Меня всегда удивляло, как обманчивы самые популярные фотографии Пекина. Они либо изображают город огромным постапокалиптическим миром, отравленным смогом и битком набитым людьми в дыхательных масках, либо показывают его похожим на нечто прямиком из высокобюджетного фантастического фильма: сплошь элегантные небоскребы, ослепительные огни и кричащая роскошь.

Снимки редко передают истинную энергию города, ту энергию, что бурлит везде, как дикое подводное течение. Кажется, все без исключений толкаются, спешат, стремятся к большему, снуют туда-сюда: будь то курьер, лавирующий в потоке машин позади нас на скутере, навьюченном десятками коробочек с едой, или бизнесвумен, лихорадочно с кем-то переписывающаяся в «мерсе» слева от нас.

Мое внимание привлекает песня известного китайского рэпера, заигравшая по радио. Через зеркало заднего вида замечаю, что Ма снимает очки и заметно морщится.

— Почему он издает эти звуки: «си-гэ си-гэ»? – спрашивает она секунды через три. – У него что-то в горле застряло?

Я давлюсь смехом.

— Так звучит современная музыка, – говорит Ба ^[2] на мандаринском, как всегда дипломатично.

— Как по мне, это даже мило, – встреваю я, покачивая в такт головой.

Ма оглядывается на меня с равнодушно-хмурым видом:

— Не верти так головой, Ай-Ай. Выглядишь как цыпленок.

— В смысле, вот так? – Я качаю головой сильнее.

Ба прикрывает улыбку рукой, Ма цокает языком, а Эмили – мне всегда казалось, что на самом деле она восьмидесятилетняя старушка, заключенная в крошечном теле девятилетки, – испускает долгий, театральный вздох.