Книга Искупление, страница 80 – Элизабет фон Арним

А прохожие – теперь Агата шла уже по Стрэнду, протискиваясь сквозь толчею и ничего вокруг не замечая, – глазели на плачущую женщину, и некоторые жалели ее и думали мимоходом: «Бедная старушка».

Весь путь до Блумсбери Агата боролась с собой, лицо ее заливали слезы, а рядом с ней шагали два строгих ангела: Гордость и Мораль. К тому времени, когда впереди показалось здание пансиона, она уже победила в сражении и приняла решение. Праведность снова взяла верх в ее душе, за что Агата воздала хвалу Господу. Она поблагодарит Милли за добрые намерения и вернет ей конверт, только попросит одолжить одну из пятифунтовых банкнот, чтобы добраться до Швейцарии. Не следует брать деньги тайком, да и сестре нужно сказать несколько слов перед отъездом. На самом деле времени у нее едва хватало разве что на краткое «Прощай!», если Агата хотела успеть на поезд (а она должна была во что бы то ни стало успеть), чтобы как можно скорее завершить эту главу своей непростой жизни, оставить злосчастную попытку подарить любовь и принести утешение сестре, что последние десять лет существовала лишь в ее воображении.

Отныне она не посмотрит ни вправо, ни влево, не оглянется на надежды, с которыми приехала в Англию, и на одиночество, что будет сопровождать ее в пути. Та дорога ведет к отчаянию. С высоко поднятой головой и решительно сжатыми губами Агата гвоздями приколотит свои мысли к настоящему – вот так намерена она прожить остаток дней. «Я не признаю себя побежденной», – твердила она себе, прижимая ладонь к груди, где лежал, согретый теплом ее тела, маленький конверт, в котором скрывалась возможность претворить в жизнь все ее мечты. «Как ребенок», – подумала вдруг Агата, крепче прижав рукой конверт, и тотчас устыдилась этой нелепой мысли.

Гордая, оттого что поборола искушение, она повернула за угол и пересекла площадь, до самого последнего мгновения продолжая повторять: «Я не признаю себя побежденной», – переступила порог пансиона и прошла мимо служанки. Но затем, в тот самый миг, когда уже открыла рот, чтобы произнести свою краткую речь и поблагодарить Милли, которая вышла из столовой и застыла в нерешительности, словно боялась встретиться с сестрой, в тот самый миг, когда рука ее уже готова была достать из-за пазухи конверт с банкнотами и протянуть Милли, Агата признала поражение.

Рука ее задрожала. Заготовленные слова никак не удавалось произнести. Вместо того чтобы вытащить банкноты, она с силой прижала их к груди. Глядя на Милли, она перевела дыхание и с трудом выдавила:

— В конце концов, я решила не ходить к поверенному: испугалась… то есть рассудила, что могу опоздать на поезд.

В последнюю минуту на вокзале, когда проводники уже закрывали двери вагонов, а опоздавшие пассажиры растерянно метались по перрону, Агата, которая сидела прямо и твердо, словно скала, в своем купе второго класса и до тех пор невозмутимая и холодная, обронила лишь несколько слов, ухватилась вдруг за подоконник рукой в нитяной перчатке и произнесла странно изменившимся голосом:

— Милли…

Ее сестра стояла на перроне и рассеянно скользила взглядом по вагонам, чтобы не встречаться с ней глазами. Она все же поехала ее проводить, уже не заботясь о том, увидит ли ее кто-нибудь из жителей Титфорда. Агата солгала, солгала дерзко и бесшабашно, с храбрым бесстыдным отчаянием богобоязненного ребенка, загнанного в угол, и сердце Милли переполнилось любовью. Бедная, бедная Агги! Какая безысходность, какой безумный страх и страдание скрывались за ее ложью! Ни в коем случае нельзя было показывать свои чувства: стоило Агги заметить хоть капельку нежности, она заподозрила бы, что Милли знает правду, и умерла бы от унижения. Угадав по лицу сестры, что та лжет, Милли только и сказала (а ей нужно было что-то сказать, когда она перевела дыхание), что очень рада: конечно, Агги не стоило идти в такую даль и утомляться перед путешествием, – потом отвела глаза и притворилась, будто поглощена сборами (принялась возиться с застежкой плаща и натягивать перчатки), а потом объявила: