Книга Искупление, страница 39 – Элизабет фон Арним

Агата остановилась, не сводя глаз с дощечки, и в свете ближайшего фонаря смогла разобрать надпись.

Как странно. Вот так удача, и как вовремя.

Шел уже второй час ночи, спящий дом покоился в тишине, но Агата поднялась по ступеням и позвонила.

Табличка гласила: «Сдаются комнаты внаем». В объявлении не говорилось, что нельзя снять комнату на ночь, сказала себе Агата, когда на звонок никто не вышел, и решила звонить до тех пор, пока ей не откроют.

Первым оказался полицейский, медленно обходивший квартал. Посмотрев на даму и ни слова не сказав, он пошел своим путем.

Следующей была женщина из соседнего дома: высунув голову из окошка второго этажа, она сказала, что звонить бесполезно – никто ее не услышит – но если нужна комната, она сама…

И потом уже показалась дама-управляющая. Сонная, в халате, она опрометью кинулась к двери: безотчетное чувство, что на крыльце не все благополучно, пробудило ее от дремоты. Хозяйка проворно отодвинула засов, и как раз вовремя, чтобы помешать этой гарпии из соседнего дома, этой подлой стервятнице, которая нагло лезет не в свое дело и норовит умыкнуть чужих постояльцев, увести у нее квартирантку.

— Ах, бедняжка, дорогая моя бедняжка! – воскликнула дама при виде высокой, одетой в траур фигуры (даже в этот час она не забыла выразить гостье сочувствие при встрече).

— Мне нужно переночевать, если это возможно, – сухо сказала Агата и, не дожидаясь приглашения, вошла в дом и решительно поставила сумку на столик в прихожей.

— О, именно это я и хотела вам предложить, – заверила ее хозяйка, не успев взглянуть на ее ботинки.

Так Агата и оказалась в их прежнем доме на следующее утро, когда появилась Милли, но сестры не узнали друг друга.

Совершенно измученная, Милли сразу после завтрака рухнула в постель и мгновенно провалилась в сон, а когда проснулась, было темно: оказывается уже наступил вечер.

Милли села на кровати и машинально привела в порядок волосы. Освещенное окно в доме напротив давало достаточно света, и она заметила, что поднос с завтраком исчез. Значит, пока она спала, кто-то побывал в комнате, а она не услышала ни звука, ни единого звука за весь день.

«Благословенный сон! Несуетная птица!»^[21] – вспомнила Милли (Артур читал ей так много стихов, что не все запомнились точно). Желание цитировать возвышенные строки объяснялось необычайным душевным подъемом: на несколько часов она погрузилась в полнейшее бесчувствие, сбросила непомерную тяжесть жизни и проснулась освеженной, головная боль исчезла, мысли прояснились. Милли даже не сразу вспомнила, что оказалась в положении беглянки и кающейся грешницы. Когда же память вернулась к ней, мысль эта глубоко ее потрясла, разрушив блаженное чувство покоя. Неужели она и вправду такая испорченная? Да, конечно. Теперь Ботты уже знают о ней все, и вот это как раз и делало ее грешницей. Эрнест уличил ее. Если бы никто не узнал…

Милли решительно отбросила эти постыдные мысли, весьма далекие от покаяния. Ну вот, она опять переживала из-за огласки, искала прибежища в обмане. Сейчас она встанет и, если не слишком поздно, выйдет на площадь прогуляться, а заодно попытается направить мысли в верное русло. Тем временем ее комнату приведут в порядок и приготовят постель на ночь. Пусть она хорошенько выспалась, но это не повод закрывать глаза на очевидное. Пора принять реальность, совесть не может служить на побегушках у самочувствия.