Книга Искупление, страница 36 – Элизабет фон Арним

«Нет, я не сдамся, – клялась себе Агата. – Не позволю, чтобы мужество и вера меня покинули». Здесь так красиво, думала она, когда еще была молода. Агата жила в самом сердце этой красоты. Ее окружала любовь. За порогом простиралась восхитительная зимняя чистота и медовое очарование июня, а дома ее ждал славный добрый Гастон. Ей нужно было лишь выйти на минутку в конце дня, чтобы успокоиться и отдохнуть. Не позволит же она себе впасть в уныние только оттого, что у них нет денег? Все еще наладится. Она непременно этого добьется. Никогда гадкие Ботты…

В то время Агате было всего двадцать с небольшим и сил ей на все хватало. Десять лет спустя она все еще делала ту же работу по дому, продолжала выходить каждый вечер к звездам, но теперь только лишь для того, чтобы подышать свежим воздухом и, ни о чем в особенности не думая, прищурившись, посмотреть на небо усталыми глазами. Так прошло пятнадцать лет, и каждый год был тяжелее предыдущего. Тело ее высохло, стало костлявым, от былой мягкости и округлости не осталось и следа.

Но мысль о Боттах преследовала ее неотвязно. Они не должны узнать, ожесточенно твердила Агата, ни один из них не должен узнать. Если написать сестре о своих несчастьях, та, без сомнения, поможет, но ведь Милли тоже миссис Ботт, вдобавок, судя по ее письмам, миссис Ботт вполне благополучная и довольная жизнью, так что рано или поздно она проговорится, а тогда мстительный Эрнест узнает о бедах свояченицы и будет злорадствовать. И в самом деле, разве она не богачка, ведь у нее есть Гастон, всегда ласковый, обходительный, неизменно вежливый и учтивый? С ним она совершенно счастлива. Фамилия Ле Бон подходила ему как нельзя лучше. Агата часто писала об этом Милли: фамилия самая подходящая. К тому же он и минуты не мог обойтись без жены, полагался на нее во всем. И Агате это нравилось. У нее не было детей, но она не тосковала по ним, ведь Гастон видел в ней опору. Он был ее ребенком, самым любимым, самым дорогим ребенком, и никакое дитя не нуждалось бы в ней больше. Это она утешала и поддерживала его во всех невзгодах и денежных неурядицах. Она была сильнее. Ей нравилось быть сильнее, нравилось разрешать даже малейшие затруднения ее Гастона. К примеру, без нее он даже не мог выбрать, какой надеть галстук. Ей очень это нравилось.

Должно быть, эти Ботты воображают, будто она сожалеет о своем поступке, размышляла Агата. Сожалеет? «Никогда!» – говорила она и продолжала повторять даже пятнадцать лет спустя – так велика была ее гордость, так непреклонна решимость. Она щурила усталые, но дерзкие глаза на яркие ледяные звезды над сияющими безмолвными пустынными склонами, покрытыми толщами снега. «Сколько же здесь снега! – думала она. – Жаль, что его нельзя есть».

Десять лет спустя никто не узнал бы Агату. К тому времени ей исполнилось сорок четыре, и выглядела она так же, как выглядят занятые изнурительным трудом женщины ее возраста в этом безлюдном горном краю, измученные крестьянки с грязно-серыми лицами, что, если посмотреть издали, почти сливаются с землей, на которой они работают, и кажутся старухами лет под семьдесят. Кожа туго обтянула ее скулы и странно задубела, будто покрылась лаком от свирепого солнца, слепящего снега, пронизывающих зимних ветров и ледяной воды, что при умывании впивалась в лицо тысячей острых лезвий, а тело так высохло, что превратилось в узловатый канат, в сплетение напряженных жил. За эти годы супругам Ле Бон пришлось пережить войну, которая и уничтожила окончательно маленький отель. Никто больше не приезжал. Дом стоял пустым, с наглухо закрытыми ставнями. Агата с Ле Боном выжили только благодаря козам, что давали молоко, да засеянному рожью клочку земли, который приносил им хлеб. Теперь Ле Бон зависел от жены как никогда прежде, но больше не просил выбрать ему галстук, потому что ни одного галстука у него не осталось. Впрочем, это уже не имело значения, ибо, поскольку он больше не брился, у него выросла борода и закрыла то место, где раньше был галстук. Гастон выглядел так же опрятно, как и когда-то, хотя уже давным-давно остался без волос, а борода его совсем побелела. Агата заметила вдруг то, чего прежде не замечала: ее муж постарел, страшно постарел. С отросшей белоснежной бородой он походил на сухонького древнего патриарха, и порой она ловила себя на том, что смотрит на него с удивлением, не узнавая мужчины, с которым когда-то сбежала. Он в свою очередь тоже порой с вялым недоумением в глазах останавливал на ней тусклый взгляд. Неужели эта костлявая, жилистая, побитая жизнью женщина – его жена? Как такое возможно? Ле Бон вздыхал и закрывал глаза.