Книга Искупление, страница 172 – Элизабет фон Арним

— Но… – начала Милли, затравленно озираясь.

— Да как ты… – Эдит оттолкнула флакон с нюхательной солью, который боязливо протягивала ей Мейбл. Лицо ее дергалось, она пыталась сдержать постыдные, унизительные слезы, по крайней мере пока не задаст свой вопрос. – Как ты смеешь стоять здесь и уверять нас, будто не прелюбодействовала?

— О, какой ужас!.. О, я этого не вынесу! – задохнулась Рут.

— Ответь на вопрос, Милли, дорогая, – продребезжала старуха. – Будь умницей, ответь, пусть бедные дети успокоятся.

Взгляд Милли скользнул по головам Боттов, застывшее лицо превратилось в маску. Наконец она заговорила, медленно, одно за другим выдавливая, словно капли крови, слова:

— Да… Но это был… не Берти.

Лица, лица, лица. Они сгрудились в кучу, чтобы видеть ее позор. А быть может – у Милли на миг перехватило дыхание, – ее избавление?

Это освобождение, поняла она вдруг. Здесь, в этой комнате, она обрела свободу, здесь закончатся ее мучения.

Ее охватило необыкновенное чувство исцеления, она все еще стояла, прижавшись к двери, невидящий взгляд ее скользил по лицам Боттов, но комната и все фигуры в ней словно подернулись туманом. Из памяти вдруг выплыли строки стихотворения, которое Артур любил читать вслух: «И чистый вновь, спокойный, безмятежный, сложивший бремя…»^[40] Это о том, что случается после смерти.

Вот что мы чувствуем, вот какими становимся, когда перестаем бояться: чистыми, свободными от бремени. Как это прекрасно. Какие глубины… покоя и тишины открываются нам.

— Дайте ей нюхательную соль, – послышался тихий голос.

— Нет-нет, мои дорогие, Милли не нужна нюхательная соль, – возразил голос с кровати.

Медленно из тумана снова начали проступать лица сгрудившейся вокруг нее толпы, и среди них лицо Эдит с красными глазами, настороженное, неуверенное.

Но она должна была поверить. Эту услугу Милли могла оказать Боттам, прежде чем навсегда уйти из их жизни. Она могла заставить их поверить, могла предотвратить трагедию, рассказав им всю правду.

— Нет, мне не нужны нюхательные соли. – Она отступила от двери и шагнула вперед, к Боттам, ей уже не хотелось забиться в угол и стать невидимой, и оттого, что страх исчез, на лице ее читалось удивление. – Мне нужно вам все рассказать.

Здесь и теперь она это сделает, разденется перед ними донага, сорвет с себя все покровы лжи, один за другим, откроет им все, кроме имени Артура, поведает подробности, которые, несомненно, убедят их, думала Милли, когда вдруг с кровати донесся громкий надтреснутый голос:

— Моя дорогая, на твоем месте я бы не стала этого делать, – решительно возразила почтенная дама.

Все повернулись к ней. Они никогда прежде не слышали, чтобы мать говорила так громко. Опираясь на гору подушек, она восседала на кровати, как на троне, и грозно, яростно качала головой. Ее чепец немного сбился набок, лиловые ленты тряслись вместе с головой, но это лишь придавало ей внушительности. Старая миссис Ботт подняла дрожащую руку, призывая всех к тишине. Глаза на морщинистом лице горели решимостью.

— Мы не хотим ничего больше слышать, дорогая Милли, – объявила она властно. – Ты сказала нам то, что мы желали знать, и сняла огромную тяжесть с наших душ. Уверена: все мы очень рады и благодарны тебе, в особенности бедняжка Эдит, – но я всегда считала, что длинные истории лучше приберечь для зимних вечеров и дождливых дней в ту пору, когда мы состаримся, моя дорогая. Нет-нет, ничего не говори: еще придет время все рассказать, – а пока цветет весна и все мы далеко не так стары, как когда-то будем, не сомневаюсь. Вдобавок вот-вот наступит время обедать. Мы же не хотим сидеть тут взаперти все вместе в такой чудесный солнечный день и вместо обеда говорить о том, что было и давно прошло, да и мальчикам, готова поклясться, не терпится разъехаться по своим конторам, а девочки наверняка беспокоятся, что не успели распорядиться насчет ужина.