Книга Искупление, страница 127 – Элизабет фон Арним

Мейбл, украдкой наблюдавшая за Милли, тоже невольно поймала себя на мысли, что та выглядит благопристойно, и подумала: обманщица и лицемерка, и как у нее наглости хватает? Конечно, всем от этого только лучше, но какое нахальство! Они знали о ней все, и Милли было это известно, и все равно она бесстыдно изображала скромницу – горящая головня прикинулась подмокшей петардой. Какое коварство – показать свою змеиную натуру, а потом прикинуться голубкой, самой кроткой из всех живущих на земле тварей, негодовала Мейбл. Какое жуткое смешение – голубка-прелюбодейка, что может быть ужаснее!

Голубка-прелюбодейка. Ну и выражение. Откуда оно взялось? Из каких неведомых мерзких закоулков ее разума? Никогда прежде подобные слова не приходили ей в голову. Возможно, они навеяны фигурой женщины, что сидела напротив и ела баранину? Боже милостивый, какая страшная догадка: неужели Милли чем-то заражена и несет в себе угрозу? Ужасно, ведь даже будь она добродетельна – а это не так, тотчас оговорилась Мейбл, твердо решив не дать снова себя одурачить, – ей все же удается вкладывать дурные мысли в невинные головы. Мило, нечего сказать, ее чистые, безгрешные мальчики будут рядом с этой особой целый месяц, и даже Фред… При мысли, что придется день за днем наблюдать, как мужа постепенно развращают, Мейбл содрогнулась от омерзения: ничего ужаснее представить себе нельзя.

Мейбл, украдкой наблюдая за Милли, с тревогой подумала, что ей не следовало бы есть баранину. Мейбл казалось, что это как-то неправильно, не совсем пристойно, что ли, хотя она не могла бы сказать почему. Да, ела Милли без всякого аппетита, словно через силу, это правда, и все же… баранина? Вдовам больше пристало есть сухой хлеб, а уж тем более вдовам-грешницам. Вдобавок, если бы Милли отказалась от баранины, Мейбл могла бы заметить: «Ты ничего не ешь», – на что Милли ответила бы: «Я не голодна». И тогда у Мейбл появилась бы возможность показать себя радушной хозяйкой, заметив: «Но ты должна попытаться, чтобы не навредить здоровью», – заодно поддержать разговор.

А так о чем разговаривать с Милли? Мейбл едва сидела на стуле, слишком взвинченная, чтобы следить за осанкой, хотя обычно в присутствии дворецкого старалась следовать правилам этикета, и безуспешно пыталась придумать, что бы такое сказать, не допустив бестактности. Самые невинные фразы – о погоде, к примеру, – прозвучали бы неуместно в разговоре с женщиной, всего три дня назад потерявшей мужа. Заговаривать о семейных делах тоже было невозможно хотя бы потому, что в последнее время все семейные беседы сводились к горячим спорам о самой Милли. Об Эрнесте Мейбл не посмела бы завести разговор даже наедине с невесткой, без дворецкого. Теперь, когда Эрнест превратился в обманутого супруга, да к тому же покойного, упоминать о нем – а значит, утешать Милли – было никак нельзя. Завещание стало табу, как и одежда, поскольку она носила траур. Даже о садах заговаривать было опасно: начнешь говорить о цветах – не дай бог, на ум придут погребальные венки, а там и до кладбища рукой подать. Ох как сложно. И все время, пока тянулось это бесконечное молчание, слышалось тяжелое дыхание дворецкого.

Взмокшая от напряжения, красная до корней волос Мейбл с ужасом думала о том, что впереди ее ждет длинная череда таких обедов, целый месяц, или почти месяц, а когда Розмари приедет домой, станет еще хуже. Приглашать родственников составить компанию и просить о помощи не стоит даже пытаться – они лишь скажут, что еще успеют насладиться обществом Милли, когда настанет их черед. Вот если бы знать точно, что она натворила, рассуждала Мейбл, то есть с кем согрешила, это бы очень помогло; пока же доподлинно известно, лишь которую из заповедей нарушила. Накануне вечером Рут обмолвилась, что Милли приехала домой в машине Джорджа, и хоть заверила, что, разумеется, никаких предположений на сей счет у нее нет, однако факт оставался фактом. Возможно, тут нет ничего особенного, размышляла Мейбл, но это лишь показывает, как невыносимо для всех оставаться в неведении. Стоит ли удивляться, что так легко лезут в голову нелепые мысли. Джордж? Ее собственный деверь? О нет, это было бы слишком… Вдобавок он всегда носил чудовищные очки, а Мейбл казалось, что невозможно совершить… то, что совершила Милли, с мужчиной, у которого такие чудовищные очки. К концу обеда Мейбл заколебалась: конечно, если бедняжка Милли не сделала ничего дурного и все они, начиная с Эрнеста, несправедливо ее осудили, тогда, что и говорить, стыд им и позор…