Книга Со смертью нас разделяют слезы, страница 75 – Ао Морита

— Нет, не привык. Вчера опять видел ее во сне. Я даже не усомнился, что она жива, и мы болтали как ни в чем не бывало. Она, как всегда, расплакалась. Но как проснулся – ее нигде нет. Когда об этом вспоминаю, в груди становится тесно, и так без конца.

— И у меня так же, – промолвила сэмпай, становясь серьезнее. – Надо же, Судзуна даже во снах у тебя рыдает. Ну что за плакса!

Несмотря на улыбку, по щеке Момоки скатилась слеза. Еще год назад я удивлялся, почему вообще люди плачут, но теперь понял, что слезы – неотъемлемая часть жизни. Печальные и счастливые. Обиженные и радостные. Я решил, что, как и Хосино, отныне не буду стыдиться слез, даже на людях.

Она научила меня, что это нормально. Со временем слезы становятся нашей силой.

— Ой, ты плачешь! Кажется, я в первый раз такое вижу.

Я и сам заметил только после слов Момоки. А значит, и перед Хосино я лил слезы впервые.

— Наверняка Судзуна обрадуется. Наконец-то полюбуется плодами своей работы!

— Брось, – усмехнулся я, но слезы как лились, так и лились, и вскоре я уже ничего перед собой не видел.

Чего не хотелось, так это на глазах у Момоки и Хосино грохнуться в обморок, поэтому я постарался взять себя в руки. Увы, тщетно.

— С тобой все в порядке?

— Да. Температура больше так не скачет, и у меня с собой жаропонижающее на всякий случай, – ответил я, все так же проливая слезы.

Момока одолжила мне платок.

— Я думаю, Судзуна была счастлива, что вы познакомились. Без тебя она бы покончила с собой. Но ты вытащил ее душу из пучин отчаяния, – ласково, как будто утешая маленького ребенка, уверила меня она.

Горло сжималось, и я просто кивнул.

— Момока-сэмпай, ты замечала, что иероглиф «плакать», если разбить его на элементы, записывается как «стоять в воде»? Даже самые грустные слезы не свалят нас с ног… Ладно, это не я сам заметил, а Хосино. Но с этой мыслью я собираюсь прожить жизнь за нас обоих.

— Хорошая мысль, – ответила Момока, смахивая слезы.

Наверное, еще много будет дней, когда я буду вспоминать почившую подругу и горько о ней плакать. Но, сколько бы раз ни разбилось сердце, я буду снова и снова вставать на ноги.

— Пойдем? И сегодня заедем в гости к Судзуне.

— Ага.

Я вытер лицо, и мы пошли обратно той же дорогой, что привела нас сюда. Несколько шагов спустя я обернулся.

По облитому водой могильному камню протянулись мокрые дорожки.

«Опять, что ли, ревешь?» – сдерживая слезы, мысленно засмеялся я.

Одна девушка, с которой я встречался в университете, имела склонность к селф-харму. У меня сердце обливалось кровью смотреть на свежие шрамы на ее запястьях, но, как будто этого мало, она призналась мне, что несколько раз пыталась покончить с собой.

Я, совсем еще зеленый юноша, не представлял, что делать, и только и мог, что поддакивать во время разговора.

Потом наши пути разошлись, мы расстались, и я не знаю, что с ней сталось с тех пор. Возможно, когда писал эту книгу, я вспоминал ее и думал, какие слова мне следовало ей тогда сказать, как утешить. Я точно знал, чем закончится повесть, но впервые за мою писательскую карьеру размышлял в процессе: а нельзя ли как-нибудь изменить финал?

Во время работы я крепко задумался, что наш мир полон слез самого разного толка.

Так же, как и мой главный герой Сэяма, я прожил жизнь, далекую от слез. Мы с ним – одни из множества людей, которые воспринимают плаксивость очень противоречиво. Нам обоим не нравится показывать чувства на людях, и вообще, «мужчины не плачут».