Книга Пусть она вернется, страница 20 – Синтия Кафка

Мое сердце разбилось, когда папа спросил: «Ну ты ведь вернешься?» – со смешком, который, по идее, должен был звучать легкомысленно, но на самом деле выдавал ужасный страх. Я обещала изо всех сил.

Болезненные ощущения преследовали меня до самого аэропорта. Я упрекала себя за то, что так и не призналась, одновременно убеждая, что это единственное возможное решение. Если наши поиски закончатся ничем, отец не будет страдать напрасно.

Я вижу, как Тимоте выходит из газетного киоска – под мышкой у него спортивная газета, а на лице восторженное детское выражение. Он уже достаточно путешествовал, и мне не раз приходилось провожать и встречать его в аэропорту. Но впервые в жизни я зайду вместе с ним в двери, которые раньше всегда закрывались перед моим носом.

Мне кажется, меня ждут неведомые приключения.

Это все для меня впервые, но скорее напоминает те моменты неопределенности, когда ты еще не понимаешь, нравится тебе этот новый опыт или неприятен. Словно мне опять семь или восемь лет и взрослые уговаривают попробовать улиток.

Сесть в самолет – это как проглотить улитку, но испытание длится куда дольше. Надеюсь, меня не стошнит.

Я стараюсь расслабиться, хотя внутри чувствую страх, и это чувство усиливается в тесном салоне самолета. Вот он, человеческий тетрис. Я пытаюсь засунуть куда-нибудь сумку, ноги и фобии и протискиваюсь наконец к иллюминатору. И, прежде чем отвести от него взгляд, вижу огромное крыло самолета.

— Не могла же моя мать заказать свой портрет у художника из Прованса или Аквитании, на самом деле, – рассуждаю я, пока Тимоте усаживается.

— Признайся, что это было бы наименее смешным во всей истории, – поддразнивает меня Тим во время совместного селфи – он явно очень хочет, чтобы я улыбнулась.

— Обещай, что мы не грохнемся.

— Заметано, – говорит он, одновременно засовывая мне в уши беруши, а в рот жвачку.

Я жую так, как будто не только моя жизнь, но и существование всех пассажиров, пилота и даже стюардесс зависит от этого. Про себя же повторяю цифры, почерпнутые в каком-то подкасте перед отъездом: шансы погибнуть в самолете равны одному к двумстам тысячам, после взлета бояться вообще нечего.

Мне нравится думать, что именно благодаря моему отчаянному жеванию примерно через час, который показался мне сутками, самолет приземлился совершенно целым. Я так и не решилась больше глянуть в иллюминатор, несмотря даже на заверения Тимоте, что полет над горами сопровождался восхитительным видом. Я обещала потом посмотреть в гугле.

Мы забрали с полок сумки и ждали нашей очереди на выход. И когда я ступила на трап, ведущий на летное поле, то ощутила, как влажный воздух прижимает мое платье к телу. Мои ноздри учуяли пьянящий запах, запах цветов или деревьев. Запах свободы.

Только возле багажной ленты, в ожидании чемодана, я осознала возможные последствия моего отчаянного поступка. От отца и сестры меня отделяло целое море, и я утратила привычные ориентиры. Возможно, я смогу найти в этом путешествии свою мать. Лавина новой информации посеяла панику в моей голове. В груди бьет огромный барабан, а я никогда не была хорошим музыкантом. Дыхание отклоняется от ритма, и меня выкидывает из мелодии. Страх занимает место дирижера моего оркестра.

— Мне надо присесть, – заявляю я, резко садясь.