Книга Пусть она вернется, страница 2 – Синтия Кафка

Если бы я знала…

Светофор загорается желтым. Я торможу, останавливаю машину и стараюсь успокоить судорожное биение сердца. Еще несколько километров, и я смогу спрятаться от воспоминаний в суете настоящей жизни. Сейчас пока я не в силах вырваться из собственных мыслей о 27 сентября 2008 года.

Я проснулась очень рано. Накануне я наелась сладкого, поэтому сна не было уже ни в одном глазу. Тим, раскинувшийся на матрасе в позе морской звезды, блаженно храпел. Я знала его достаточно хорошо, поэтому была уверена, что он не проснется в ближайшие часы.

Я репетировала роль удивленной девушки перед зеркалом, усеянном брызгами зубной пасты, и уже было начала гордиться своим отражением, когда с улицы донеслись громкие голоса. Я сразу узнала голос Дельфины, матери Тимоте, а потом голос моего отца, что показалось мне странным. Обычно в субботу утром он мчался в агентство по прокату автомобилей, где работал директором. Никогда не видела, чтобы он брал выходной, особенно в период наплыва клиентов. Из-за жужжания газонокосилки разобрать отдельные слова было невозможно, и я, заинтересовавшись, подошла к окну. Праздник должен быть совершенно невероятным, чтобы папа ради этого не пошел на работу. Сердце переполняли радость и предвкушение.

Однако мое внимание вдруг привлекла одна незначительная деталь. Голос моего отца, всегда такой уверенный, внезапно задрожал и переполнился беспокойством, которое я уже слышала однажды, когда засунула игрушечную саблю себе в нос. Может быть, у него возникли какие-то проблемы с моим праздничным тортом?

Я сосредоточилась, пытаясь понять, что он говорит. Среди сбивчивых фраз без конца и начала мне послышались неуверенность, беспокойство, упоминание поисков, взволнованных друзей и полиции. Это явно не было похоже на проблемы с праздничным тортом.

А потом имя мамы прозвучало вновь, и не один раз, вместе с другими словами, которые мой мозг в тот момент отказался воспринимать.

Я нажала на смыв унитаза. В ванной комнате все еще пахло туалетной водой «Шалимар», которой Дельфина пользовалась все время, что я ее знаю. Мама же, наоборот, постоянно меняла духи: то это был аромат J’adore «Диор», то Flower «Кензо», а то и Trésor «Ланком»… Она никогда не использовала флаконы полностью, бросала один и начинала другой, как будто мечтала попробовать все возможные и самые невообразимые ароматы.

Заметили ли папа и Дельфина, что я за ними подсматриваю, – вдруг они пытались заставить меня как-то себя выдать?

У меня не было сомнений, что если бы я снова легла спать, то к моменту следующего пробуждения все бы исчезло. И я смогла бы развеять это внезапное черное облако, вернувшись в объятия Морфея. В пятнадцать лет мы кажемся себе взрослыми, но остаемся еще абсолютными детьми.

Я собиралась встать, когда жужжание газонокосилки смолкло. Запах скошенной травы смешался с ароматом духов, и я отчетливо услышала, что мой отец плачет. Дельфина охрипшим голосом произнесла слово, которое, видимо, должно было его утешить, но у меня вызвало тошноту.

Потому что в этот самый момент я осознала, что праздник существовал только в моем воображении, а сюрпризом было исчезновение моей матери.

Я останавливаюсь перед пешеходным переходом, чтобы пропустить двух подростков. Держась за руки, они энергично шагают вперед, и я без труда догадываюсь, что у них на душе. Они явно уверены в том, что будущее принадлежит им. Я тоже была похожа на них, пока мой отец не сообщил о том, что моя мать не вернулась домой еще вечером. Я позабыла даже, какие слова он подобрал для этого… В моем мозгу случилось нечто вроде короткого замыкания. Видимо, чтобы смягчить боль.