Книга Рождество в Голливуде, или Лучшая роль в моей жизни, страница 62 – Синтия Кафка

Эпилог

«Иногда, в самые неожиданные моменты, Леа чудовищно не хватает Тома. Песня, звучавшая в автодоме, вызывает слезы. Запах горячего шоколада, мужчина, переходящий на другую сторону, – и Леа снова ощущает его отсутствие всеми клеточками тела.

Этим вечером она смотрит документальный фильм про оленей и рыдает. Внезапно раздается какой-то шум».

— Он приходит к ней? – спрашивает читающая из-за моего плеча Мари-Лу.

— Ну… да. Неожиданно.

— А…

— Что – «А»?

— Неправдоподобно, – заявляет сестра, задрав нос. – Гиперпредсказуемо. Почему бы ему не приехать на белом жеребце? Или пусть она встретит его в аэропорту.

— Она не собиралась в аэропорт, – терпеливо объясняю я. – Что ей там делать?

— Аэропорт – романтическое место.

— Романтическое? Шумное и хаотичное. Вертеп, одним словом. И куда банальнее баннера, летящего за самолетом.

— Все сентиментальные комедии, достойные этого названия, заканчиваются в аэропорту, Элли, – утверждает Малу, уперев руки в бока.

— Именно так. Не хочу, чтобы их встреча состоялась между продавцом журналов и людьми, рычащими от ярости из-за потерявшегося багажа. Леа и Том заслуживают лучшего. Хватит спорить.

— Ты признала, что рождественская магия существует, значит, можешь изменить мнение насчет аэропорта.

— Я сказала: «Нет».

— Свинячий характер.

— Сама ты хрюшка.

Мари-Лу показывает мне язык.

— Ладно. Пойду собираться. А ты подумай над моими словами, Элли. Важно не место, а сила чувств, разве нет?

— В этом ты права, крошка! Я придумаю свою концовку, а ты напиши собственную историю о лав стори на летном поле.

Малу убегает, стуча каблуками, совсем как в детстве, когда была не согласна с моим решением. Я произношу беззвучное ругательство. Идея Малу – несусветная глупость, Леа нечего ловить в аэропорту. Перечитываю последнюю фразу, стираю… Сестре удалось посеять во мне сомнение. Смотрю на стену, жду, что осенит. Вдохновение испарилось. Не могу решить, чем закончится моя история.

— Посмотри вон на ту пару: они обнимаются, в аэропорту. Романтично, правда? Я чувствую себя… томно.

— Она только что вышла из сортира, Малу, – цежу я сквозь зубы, чтобы не сорваться. – Это – не встреча после разлуки. Кроме того, у нее к подошве прилип кусочек туалетной бумаги, а юбка застряла в колготках. А ты – романтика, романтика…

— А ты ходячий прагматизм, бедная моя.

Это пятая «история любви», на которую указывает мне Малу с момента приезда в Руасси. Якобы хочет помочь вернуть вдохновение. К счастью, самолет родителей приземлился, и они сейчас появятся. Скоро мы выйдем отсюда, и Мари-Лу прекратит доставать меня разговорами о страстном поцелуе на глазах у всех пассажиров терминала С.

Наконец автоматические двери выпускают папу с мамой. Они одеты как немецкие туристы: в красных флисовых толстовках под синими пуховиками и одинаковых оранжевых кедах, держатся за руки, улыбаются, выглядят отдохнувшими, и я снова развожу сырость. Я счастлива снова видеть их во плоти. Мари-Лу уже кинулась в папины объятия, опрокинув его чемодан, я следую за ней.

Все мы лепечем что-то невнятное, плачем от радости, хохочем, не обращая внимания на протесты тех, кто пытается прорваться через человекобарьер. Папа с мамой никогда не были столь многословны. Если никто их не прервет, они, пожалуй, достанут фотографии и прямо посреди зала перескажут все шесть месяцев своих приключений.