Книга Никогда, никогда, страница 19 – Таррин Фишер, Колин Гувер

Моя мать находится на кухне. Я слышу, как она шмыгает носом и готовит себе еду. Она пьяна, думаю я. Может, мне стоит сейчас задать ей несколько вопросов, а потом она и не вспомнит, что я их задавала.

— Э-э… мам, – говорю я, подойдя к ней. Она отрывает взгляд от тостов, которые готовит, и смотрит на меня осоловелыми мутными глазами.

— Скажи, вчера вечером я не вела себя странно?

— Вчера вечером? – повторяет она.

— Да. Ну, в общем… когда я вернулась домой.

Она намазывает на поджаренный хлеб масло.

— Ты была грязная, – невнятно бормочет она. – Я сказала тебе принять душ.

Я думаю о грязи и листьях на кровати Сайласа. Стало быть, мы с ним, вероятно, были вместе.

— В какое время я вернулась домой? Мой телефон разрядился, – лгу я.

Она щурит глаза.

— Около десяти.

— А я не говорила ничего… необычного?

Она отворачивается и идет к раковине, где кусает свой тост с маслом и глядит в слив.

— Мама! Возьми себя в руки. Мне необходимо получить у тебя ответ. – Почему мне кажется, что это мне знакомо? Я прошу ее о чем-то, а она игнорирует меня.

— Нет, – односложно ответствует она. И тут мне в голову приходит мысль – я могу осмотреть одежду, в которой была вчера вечером. К кухне примыкает маленький чулан со стиральной машиной и сушилкой. Открываю дверцу стиральной машины и вижу на ее дне маленькую кучку мокрой одежды. Я вытаскиваю ее наружу. Это вещи явно моего размера. Должно быть, я бросила их в стиральную машину вчера вечером, чтобы попытаться смыть улики. Улики, говорящие о чем?Я лезу в карманы джинсов и нащупываю плотный комок мокрой мятой бумаги. Роняю джинсы на пол, а смятую бумагу несу обратно в свою комнату. Если я попытаюсь развернуть этот комок сейчас, он может расползтись, и я решаю положить его на подоконник и подождать, когда он просохнет.

Я пишу сообщение Сайласу.

Я: Где ты?

Я жду несколько минут и, когда он не отвечает, пытаюсь опять.

Я: Сайлас!

Интересно, я всегда так делаю – докучаю ему вопросами?

Я отправляю еще пять сообщений, затем швыряю телефон на другой конец комнаты и утыкаюсь лицом в подушку Чарли Уинвуд, чтобы поплакать. Наверное, Чарли Уинвуд никогда не плакала. Судя по виду ее половины этой спальни, она вообще лишена индивидуальности. Ее мать алкоголичка, а ее сестра любит слушать дерьмовую музыку. И как получилось так, что мне известно, что в песнях группы, чей постер висит над кроватью моей сестры, любовь сравнивается со звукоподражаниями «бум» и «хлоп», но я не помню, как зовут эту мою сестру? Я перехожу на ее половину тесной спальни и начинаю рыться в ее вещах.

— Ага! – говорю я, достав из-под ее подушки розовый личный дневник в горошек.

И, усевшись на ее кровать, открываю его.

Собственность Дженет Элизы Уинвуд.

НЕ ЧИТАТЬ!

Не обратив внимания на это предостережение, я переворачиваю страницу и читаю ее первую запись.

Чарли дрянь.

Моя сестра – самый худший человек на всей планете. Я надеюсь, что она сдохнет.

Я закрываю дневник и кладу его обратно под подушку.

— Ничего себе.

Моя семья ненавидит меня. Что же ты за человек, если тебя ненавидят твои собственные родные? С другой стороны комнаты мой телефон сигнализирует мне, что пришло сообщение. Я вскакиваю, подумав, что это Сайлас, и вдруг чувствую облегчение. Пришло два сообщения. Одно от Эми: