Книга Когда мы были осколками, страница 14 – Акация Блэк

Чья-то рука, скользнув по груди, опускается мне между ног.

— Просыпайся, детка.

Со все еще сомкнутыми веками начинаю дышать чаще, когда чувствую, как чей-то язык ласкает мой сосок. Господи боже, что бы этот человек ни собирался со мной сделать, пусть не останавливается. Жадно глотая воздух, ощущаю, как по коже бегут мурашки удовольствия.

— Приготовься получить от жизни лучшее.

Женский голос ввинчивается мне в ухо, и я, на секунду замерев, рывком сажусь на кровати с одеялом на макушке. Так и не выросла из этой детской привычки укрываться с головой. Поворачиваю голову и провожу рукой по другой стороне кровати – холодная. Тут же сдергиваю одеяло и поворачиваюсь к ванной. И там никого. С тяжелым вздохом вновь откидываюсь на подушку и теперь уже под шум водопада слышу голос.

— Луна, уже семь двадцать, просыпайся!

— Да встаю я, встаю, – ворчу я. – Ну вот, теперь писать хочется.

Черт. Это все будильник, подаренный Камиллой. Не удивлюсь, если у нее сейчас горят уши, – столько нелестных слов я ей мысленно адресую. Накрываю подушкой это адское устройство и зарываюсь обратно в одеяло. Мягкий солнечный свет, проникнув через шторы, которые я, судя по всему, забыла задернуть с вечера, выжигает мне сетчатку. Голова болит так, будто кровоточит изнутри. Все, больше не пью.

Ну, за исключением особых случаев.

Ладно, может, Камилла и права. Представлять, что тебя ласкает аудиозапись будильника – это уже клиника. Сила моего недотраха не описана еще ни в одном жалком дамском романчике. Возбуждение так и не спало, поэтому тянусь к тумбочке за Зигмундом^[10], чтобы расслабиться в душе, когда утонувший в текиле мозг наконец улавливает суть. Погодите-ка. Что она сказала? Семь двадцать?

Как пантера выпрыгиваю из постели. Точнее, выпрыгнула бы, если бы не жуткое похмелье. Ноги цепляются за одеяло, и я всем телом падаю на какую-то коробку, оставленную посреди комнаты. Раздается грохот. Острая боль пронзает бока, и я с трудом сглатываю поднимающуюся желчь. Ауч. Если бы я так не спешила, не мучилась от похмелья и не опаздывала, сама бы над этим посмеялась.

На четвереньках вползаю в ванную и быстро оцениваю в зеркале урон, нанесенный вчерашним загулом: в волосах свито гнездо, темные круги под глазами расползлись на пол-лица. Все очень плохо. Подрываюсь с места и залетаю под душ – необходимого минимума хватит. Через пять минут до меня дойдет, что я ничего не приготовила с вечера и что мне почти нечего надеть.

Ну и черт с ним. Натягиваю вчерашние джинсы и черное боди, а затем хватаю черный оверсайз-пиджак и, конечно, лодочки на двенадцатисантиметровой шпильке. Чтобы убрать волосы от лица, собираю их в пучок на макушке и оставляю нижнюю часть распущенной. Беру сумку, ключи и выбегаю из дома.

Семь сорок пять. Сойдет.

Как и все ньюйоркцы, завтракаю я всегда на ходу. Стэн, бариста из кафе на первом этаже, завидев меня на пороге, начинает улыбаться и жестом подзывает к себе. Я неловко пробираюсь сквозь утренний наплыв посетителей, жаждущих испепелить меня взглядами. По утрам мой заказ обычно уже готов – остается только забрать. Этот фаворитизм трогает меня до глубины души.

— Привет, киска. Твой латте.

Его русский акцент звучит как музыка.

— Спасибо, Стэн, – улыбаюсь я.

— Ты такая красотка сегодня. Тебя взяли на работу?