Книга В Рождество звезды светят ярче, страница 12 – Софи Жомен

Роза ненадолго задумывается и вздыхает, побежденная.

— В чем же она пойдет завтра в школу?

— В старом! Хватит убиваться из-за ерунды, mamma, могло быть гораздо хуже.

— Да, псина могла откусить ей руку!

— Хорошо, что я не глухой и могу все это услышать! – веселится Джузеппе. – На твоем месте, cara mia^[4], я бы поспешил наверх, проверить, как там дела, вдруг страшный зверь запрыгнул туда, чтобы загрызть нашу малышку?

— Bifolco!^[5] – огрызается Роза и идет наверх.

Агата с улыбкой поднимает с пола пальто, засовывает его в целлофановый пакет и тоже поднимается в ванную. Хлоя рыдает там горючими слезами.

— Виданое ли дело! – Роза со вздохом приподнимает ее густую шевелюру. – Понадобятся часы, чтобы привести твои волосы в божеский вид. Сплошной колтун! Живо под душ!

Хлоя так жалобно смотрит на Агату, что у той сжимается сердце. Она знает, что девочке придется теперь долго расчесывать свои кудри и что хотя бы поэтому она впредь не подойдет к соседской собаке даже на пушечный выстрел. Непомерное наказание за невинную шалость! Агата видит, что ей сейчас хочется одного – забиться в какую-нибудь щель.

Она гладит Хлою по щеке и поворачивается к матери.

— Мы поедем домой, mamma, Хлоя примет ванну там, а потом сделает уроки, так будет проще.

— Но она такая грязная! Что будет с сиденьями твоей машины?

— Дай мне банное полотенце.

Роза со вздохом поворачивается к внучке.

— E domani, non farmi la stessa stupidità, chiarro?^[6]

— Хорошо… – пищит провинившаяся.

Роза наклоняется и звонко чмокает внучку в щеку.

— Dai, smamma!^[7]

Войдя, Агата запирает дверь квартиры на ключ и снимает пальто.

— Скорее раздевайся, Хлоя, а я пока наберу тебе теплую ванну.

— Только потом я сама, ладно?

— Да-да, потом – сама! Но я помогу тебе с волосами.

— Ладно.

С недавних пор Хлоя стала очень стыдливой и предпочитает уединяться, чтобы раздеться. Теперь ей не придет в голову снять одежду в чьем-либо присутствии, даже при Агате.

Та помнит, что она была в ее возрасте совсем другой. Она не стеснялась предстать голой перед своей матерью, единственным человеком, чьей оценки она не опасалась. Но зачем сравнивать себя с Хлоей? Они в разном положении. Хлоя никогда не будет относиться к Агате как к матери, и причина этого проста: Агата ей не мать.

Она всегда думает о том, почему опекает Хлою вот уже пять лет, с комком в горле. Эта мадемуазель, которой вот-вот исполнится десять, – дочь Валерии, старшей сестры Агаты. У них с Валерией три с половиной года разницы, в детстве они были не разлей вода. Но Валерия страдала от душевного недуга, который в конце концов их поссорил. Она становилась все более агрессивной, непостоянной, в два счета переходила от хохота к слезам, от раздражения к неуемной радости. В школе с ней никто не хотел знаться. Она плохо успевала, была нелюдимой, все считали ее чудаковатой. Агата тоже. Родная сестра все больше ее пугала, и кто мог ее за это осуждать? У Валерии случались приступы неистовства, когда она кричала, всем раздавала тумаки, ломала и била все, что попадалось ей под руку, чтобы уже через секунду превратиться в невинную овечку.

Шизофрения. Диагноз прозвучал, как падение ножа гильотины, страшный и одновременно принесший облегчение. Сестры уже стали друг дружке чужими, и ни ту ни другую нельзя было в этом винить. Перед своим девятнадцатым днем рождения Валерия покинула отчий дом. Агате было тогда шестнадцать. С тех пор ее сестру не видели ни в лицее, ни на районе. Иногда та давала о себе знать: утверждала, что колесит по Франции в грузовичке, переделанном в домик на колесах, и вполне счастлива. Зато своих родителей Агата никогда не видела такими несчастными и потерявшими покой, как в тот период. Прошло семь лет, и Валерия объявилась опять. Семь лет… Она успела родить, но растить ребенка не могла и не хотела. Она осела под Парижем, в Ланс-ан-Веркор, с друзьями, приверженцами альтернативного образа жизни, без обязательств, привязанностей, детей… Хлое было тогда всего полтора года.