Книга Апокалипсис 1920, страница 27 – Артем Рудик, Вика Вокс

Здесь считали, что все те мутации, что не были похожи на божественные благословения, были происками демонов и дарами самого дьявола. Под благословениями подразумевалось всё то, что умел когда-то Иисус. К моему сожалению, из всей той массы чудес, что творил он своими руками, расчёта траекторий не было. А потому мой дар был отнесён к проискам дьявола и должен был быть выжжен. Причём не сразу.

Ходило бредовое поверье, что от проклятия можно было вылечиться, если долго и искренне каяться за свои грехи. Чисто физически, учитывая биологию проклятия, как мутации ген и базовых особенностей тела, это было невозможно. Но многие аристократы, в чьих семьях рождались такие дети, считали, что ещё могут их исправить, если воспитают сугубо по религиозным канонам. Разумеется, это едва ли у кого-то выходило и ровно в пятнадцать, детей приводили в храм для очищения.

Меня тоже это ждало. Даже в том случае, если бы вся эта история с покаянием за грехи работала. Просто потому, что я не знал, в чём виноват. Я не чувствовал вины за своё рождение и не мог понять, почему мой дар так уж плох. Не мог я этого понять и в тот момент, когда меня привели в лодзинский собор, вместе с другими несчастными подростками. При всех, одного из нас взяли под руки двое крепких мужиков.

Его вывели на солею и продемонстрировали всем чёрную опухоль на его животе. Затем на эту опухоль стали лить спирт. Тот, едва касаясь искажённой плоти, зашипел, вспенился и задымился. Парень заорал так, как никто ещё на моей памяти не орал. Это был практически потусторонний крик, ибо по-моему представлению, в момент подобной боли, сознание несчастного было где-то между нашим миром и загробным.

Инквизитор, производивший экзекуцию, прекрасно знал, что бедняга может умереть от такой боли. Знал он и то, что если парень и выживет, то навсегда останется инвалидом. Но, несмотря на это и заполнявшие своды истошные вопли, очиститель продолжал абсолютно буднично лить растворяющую жидкость на едва живое тело. В его взгляде не было никакой жалости, ибо в его глазах, перед ним был не человек и даже не дикий зверь, а нечто мерзкое, что нужно срочно уничтожить.

Он без сомнения и жалости продолжал пытку, потому что считал, что нечто столь непохожее на него самого, не имеет права на жизнь. И это действительно пугало меня. Я никогда не испытывал подобного ужаса, как в тот самый момент. Даже несмотря на то, что в целом, в обстановке вокруг не было ничего особо страшного. Место, участники действа и даже само действо были обыденны и даже банальны. Но это и пугало. Зло было в абсолюте своём банально.

Оно, руководствуясь лишь своим желанием сделать так, чтобы абсолютно незнакомый человек вёл себя точно также как оно само, без сомнения причиняло ужасную боль. И, наверное, могло просто убить извивавшегося юношу, когда сочло бы, что тот уже достаточно отплатил за свою непохожесть на это самое зло.

Нас всех ждало бы тоже самое, что и первого несчастного, если бы в момент, когда тот наконец был "очищен" и осел на пол, без чувств, в собор не ворвались бы бойцы польских социалистов. Стреляя в воздух, бравые революционеры одним своим появлением заставили пуститься в бегство и инквизитора, и его подручных. Они разрезали путы, в которых мы всё это время стояли и отпустили нас наружу.