Книга Младшая сестра, страница 30 – Джейн Остин, Кэтрин Хаббэк

Впрочем, даже самые утомительные вечера когда‑ нибудь завершаются; завершился в конце концов и этот. Было покончено с игрой в вист и «мушку» – и даже с ужином. Когда мистер Мартин, умудрившись по ошибке натянуть пальто Роберта, а вместо своей взять шляпу старого служки, предусмотрительно спрятанную за дверью, наконец откланялся последним из гостей, Эмма тихонько удалилась к себе, не дожидаясь, пока брат разнесет этот званый обед в пух и прах.

Следующий день выдался дождливым и ненастным, не позволив дамам насладиться переменой обстановки, но Эмма под защитой стен отцовской комнаты чувствовала себя безмятежнее, чем можно было ожидать. За окном бушевала буря, но и в доме не знали тишины и покоя. Миссис Уотсон, оскорбленная мужем, мстила за обиду, превознося Тома Мазгроува и сурово бичуя тех, кому происхождение и воспитание не позволяют верно судить о манерах и модах. Ее утонченные и элегантные намеки оказали воздействие, коего миссис Роберт и добивалась: супруг разозлился еще сильнее, поскольку, приняв шпильки жены на свой счет, тем самым признал бы свое невысокое положение в обществе, а также недостаток возможностей для просвещения и совершенствования. В итоге мистер Уотсон мог проявлять свое крайнее неудовольствие лишь раздражительностью в отношении всех окружающих, заговаривая с ними только в тех случаях, когда представлялась возможность сказать что‑нибудь неприятное. Подобные семейные сцены были Эмме в новинку, что, впрочем, отнюдь не придавало им очарования в ее глазах. Девушка не могла не задуматься о том, что, если Джейн досадует на мужнин брюзгливый нрав, было бы куда разумнее постараться смягчить и исправить его, вместо того чтобы еще сильнее распалять злобу Роберта, усугубляя таким образом и собственное раздражение. Удовольствие от подстрекательства и подзуживания близких было выше понимания Эммы; видимо, чтобы по достоинству оценить его, требовались способности наподобие тех, что имелись у ее невестки.

В отличие от семейных раздоров Роберта и его супруги, общество отца внушало Эмме полнейшую безмятежность, и она с радостью забывала о любых огорчениях за томиком Шекспира или чудесными воспоминаниями Босуэлла о своем кумире^[8].

А вот Элизабет, кажется, искренне сожалела о том, что визит брата и невестки оказался столь краток, и пыталась, хоть и безуспешно, убедить их задержаться подольше. Роберт твердо решил уехать в субботу, и Джейн, зная, что возражать мужу бесполезно, благоразумно поддержала его, притворившись, будто это отвечает и ее желанию.

— Давить на меня бесполезно, Элизабет, – категорично заявила она. – Ты знаешь, что я могу быть очень твердой, когда захочу. Льщу себя надеждой, что обладаю столь же непреклонной и решительной волей, как любая англичанка. Если уж я приняла решение, назад пути нет.

— Но зачем принимать такое решение, Джейн? Если Роберта призывают домой дела, почему бы тебе не остаться здесь и не позволить нам еще немного насладиться твоим обществом?

— Как странно! – с деланым смешком воскликнула Джейн, обращаясь к Эмме. – Мне всегда очень трудно отделаться от твоей сестрицы. То же самое я могу сказать и о большинстве своих приятельниц. «Милая миссис Уотсон, приезжайте!» – пишет одна. «Голубушка, вы должны остаться!» – кричит другая. Меня просто рвут на части. Моя близкая подруга леди Браунинг вела себя точно так же, когда я гостила у нее в Клифтоне. Честное слово, это так утомительно!