Книга Бесчувственный Казанова, страница 108 – Л. Дж. Шэн

— Кажется, меня сейчас стошнит. – Я схватилась за живот.

— Уже прослеживается сценарий. – Риггс издал смешок. – Тебе стоит проверить отток желчи.

Проворчав в ответ что-то невнятное, я отошла подальше от стула. Он был приделан к полу, а красная виниловая обивка осталась в первозданном виде, в отличие от царящего вокруг хаоса.

Погодитека. Красная виниловая обивка…

Это парикмахерское кресло.

Я бросилась к Риггсу и хлопнула его по плечу. Упомянутое плечо уже сотрясалось от едва сдерживаемого смеха, от которого камера задрожала у него в руках.

— Ну ты и сволочь!

— Да ну! Выражаясь словами всех ублюдков, которые заслуживают оказаться за решеткой за изнасилование: ты сама напросилась. – Он выпрямился, тихо посмеиваясь.

— А ты, как и они, заслуживаешь, чтобы тебя кастрировали. – Я толкнула его в грудь.

Риггс схватил мое запястье и поцеловал его с внутренней стороны в чувствительную точку, на которую распыляют парфюм.

— Очень удобно, Дафна.

Дафна?

— Чем же? – Я подозрительно на него покосилась.

— Пользуешься, а потом выбрасываешь. – Он повернулся ко мне спиной. – Возьми мой рюкзак. Давай еще поснимаем ржавые трубы. Они классно выглядели.

Я подхватила рюкзак и поплелась за ним. За те пять часов, что мы провели вместе, Риггс заставил меня потрудиться. Если я думала, что он даст мне денег просто так, потому что пожалел, то жестоко ошибалась. Я устанавливала светоотражатели, носила его оборудование, расчищала зоны, которые он хотел фотографировать, приносила ему воду, возила его из тюрьмы в тюрьму и фиксировала места, в которых мы побывали: названия, помещения, их историю – все.

Пока мы работали, я делала заметки о каждом отделении тюрьмы, которые Риггс мог потом передать своему редактору. Признаться, эта работа нравилась мне больше любой другой, которой я занималась в сфере новостей. Занятие не гламурное, но увлекательное. Оно заставило меня переосмыслить свои взгляды. А что, если деньги все же не главное? Что, если именно страсть к жизни приносила удовлетворение? В возможности запечатлеть момент – миг, в котором присутствуешь и который принадлежит только тебе, – было нечто такое, что взывало ко мне. Я подумала о том, как доставала с чердака свой фотоальбом, чтобы возродить воспоминания, и поняла, что мне нравится все, что неподвластно времени. Фотографии вечны. А новости? Скоротечны и переменчивы.

Тюрьма, в которой мы находились, действовала с 1842 по 1966 год, и в ней содержали самых опасных преступников и убийц в истории Нью-Йорка. В ней казнили по меньшей мере двести пятнадцать человек. В голове не укладывалось, что я оказалась в таком месте. Я уже давно не сталкивалась с подобным вызовом, не чувствовала себя такой живой.

Мы шли по длинному коридору с высокими потолками, в котором всюду была паутина и грязь. Казалось, здесь все разрушается само по себе.

— Ты, часом, не говорил, что завтра тебе нужно отснять еще несколько тюрем? – допытывалась я, стараясь поспевать за моим фиктивным мужем.

Риггс продолжал щелкать жвачкой, на ходу просматривая снимки на фотоаппарате.

— Да. А что? Настроена еще подзаработать?

Я поджала губы. Дело не только в деньгах. Я искренне получала от этого удовольствие.

— Еще пара тысяч не помешает, – призналась я с притворной скромностью.