Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 77 – Клаус Манн

Герта Хольстрем была большой и худой как спортивный юнец. У нес было широкоскулое лицо слегка американизированных, но все же привлекательных молодых людей. Волосы, коротко стриженные на затылке, были зачесаны вперед на лоб, почти на глаза. Ее общение с Андреасом Магнусом было каким-то сбивчивым. «Я, собственно, всегда сожалела, – сказала она и серьезно покачала головой, – что наш Нильс с самого начала не пошел в цирк – разумеется, это единственная подходящая для него профессия». На это Андреас с опаской уточнил, не собирается ли тот сейчас учиться этому? И она, эдакий большой жилистый парень между бронзовых зверюшек, ответила: «Как, вы разве не знаете? Он каждый день работает на трапеции у Х.Б. Монелли. Но, кажется, он уже староват, да к тому же и терпения у него не хватает». Пока они вдвоем курили сигареты, Герта Хольстрем говорила о цирке вообще, о борцах, о маленьком Уильямсе, с которым недавно случился несчастный случай. Она ничуть не опечалилась, рассказывая об этом, ее глаза светло сияли, потом она перешла к зверушкам. «Мои лошадки», – сказала она и погладила холодные холки вставших на дыбы жеребят так нежно, словно они жили и дышали. В завершение она задумалась – и склонила лицо над зверями: «Тело, да, да». И она засмеялась, окутанная клубами дыма, сквозь которые пробивались лучи солнца.

Скандинавки начали собираться. Они отставили чашки в сторону, оживились. Стоя они оказались маленькими и чуть полноватыми в своих весенних костюмах, которые все были разного цвета – у одной красный, у второй – голубой, у третьей – желтый. Для середины марта эти костюмы были слишком уж летними – довольно легкими. Но их, пожалуй, носили и летом тоже. Началось грандиозное прощание, с объятиями. Герта Хольстрем поцеловала руку каждой, и для каждой у нее нашлось небольшое напутствие. «Приходите еще, – говорила она, а маленькие пестрые дамы радостно смеялись в ответ, – это опять было так замечательно». Потом они все вышли. Нильс проводил их до дверей. Едва смолкло их щебетание, как Герта Хольстрем развела сильными руками. «Ах, – сказала она, вздыхая, закинув голову, – бабы – дуры, впрочем, они еще и некрасивы, да, бабы – дуры», и рассмеялась в розовый потолок мелким смехом, в котором звучали брезгливость и презрение. После этого она запустила пальцы в густые волосы Нильса. «Ты – лучше», – сказала она и так схватила его, что ему стало больно. «Ой, ой», – воскликнул он и запрокинул голову назад, одновременно пытаясь отомстить и вцепиться ей в волосы. Это выглядело, как будто играют два молодых щенка.

Потом они вместе поднялись по крутой винтовой лестнице на крышу, чтобы посмотреть сверху на большой город. Хольстрем поднималась впереди, карабкаясь ступенька за ступенькой, подтягивая ржаво-коричневую льняную юбку, постоянно рассуждала о второсортности собственного пола. «Все, что связано с женщинами, неинтересно», – выкрикнула она раздраженно и вытолкнула дверь люка на крышу. Ослепленные они стояли наверху.

Нечеткий, растворившийся в своей необъятности, светлый и далекий город лежал как вода у их ног. Из дымки, белесо окутывавшей его, поднимался мощно растекающийся шум. Изредка отдельные звуки выделялись из хаотического таинственного жужжания целого. Автомобильный гудок воззвал к ним как неожиданный и пугающий вопрос – не человеческий ли это был голос? Порыв ветра выхватил его и донес до прислушивавшихся именно этот звук из всеобщего хора.