Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 60 – Клаус Манн

Шатаясь, весь в крови, он вернулся в комнату, его глаза были залиты кровью, мы даже сначала подумали, что он ослеп.

¹Надо убить бошей! Надо убить бошей!! (фр.)

²Мы не боши! (фр.)

С этой минуты все переменилось. Это было единственное, что я заметила и что я поняла: теперь все будет по-другому. Меня отняли у отца и моего маленького брата Александра и вместе с мамой бросили в женский лагерь. Я больше никогда не видела ни брата, ни отца. Как я узнала позже, Александр умер от какой-то подхваченной болезни, а вслед за ним и отец, по-видимому, от тяжелого ранения в голову. Наш дом отняли у нас вместе со всем, что нам принадлежало. Я уже не помню, сколько времени мы провели в этом лагере. Моя мама становилась все неподвижнее и безмолвнее, она почти не смотрела на меня, и под конец я стала ее бояться. Однажды нас, женщин, отправили в Вену. Поскольку у нас не осталось ни пфеннига за душой, нам с мамой пришлось работать на фабрике. Мама по состоянию ее здоровья, конечно, с трудом это выносила, а я всегда была более выносливой. Кроме того, здесь с нами обходились почти так же плохо, как во Франции, потому что нас считали русскими врагами. Писательницей я, конечно, в этих условиях стать уже не смогла, столько сил у меня не было, да и растерянность во мне и вокруг была слишком велика. Но я не думаю, что в наше время особо нужны писательницы. Вскоре выяснилось, что мама окончательно стала душевнобольной, и ее поместили в народную клинику.

Я осталась совсем одна в городе, и меня определили в пансион к чужим людям».

Фрейлейн Франциска рассказывала медленно и грубо, почти с равнодушием в голосе, так, как читают мрачный, но традиционный роман. «Никто не может упрекнуть меня в том, что работа на фабрике оказалась не по мне, – сказала она упрямо, – и в том, что я последовала за седовласым бароном, который заигрывал со мной. Этот пожилой господин определил меня за мои красивые ноги и черные глаза в танцевальную школу, а потом и в кабаре. Он был первым...» Она потянулась с закрытыми глазами. «Что поимела бы я с того, если бросилась бы тогда в воду, о чем я, разумеется, ежедневно помышляла?» – сказала она, смеясь в потолок, все еще вытянув руки. «Сначала я только и думала о моем отце, глаза которого были полны крови, и о моей больной матери, и о моем любимом брате. Поначалу я все бродила, и в голове у меня было лишь смятение и одна мысль, которая мучила меня непрестанно. Но потом я научилась любить тела...» Она опустила устремленный в потолок взгляд, встала и подошла к Андреасу, остановилась, широко расставив ноги, позади него, склонившегося над своим рисунком.

«Я не знаю, можно ли после этого стать писательницей, – сказала она и опустила руки на его волосы, – я не знаю, кем становятся после этого». Ее голос гладил его еще нежнее, чем ее руки. «Я знаю, Андреас, что у тебя было что-то в этом роде. И ты тоже одинок». Это было так трогательно слышать, как ее грубый голос смягчался до удивительной нежности. «И у всех дела обстоят примерно так же, если они, конечно, захотят об этом рассказать, – сказала она, – здесь, в пансионе, да и везде... Молодость началась в шуме восстания. А где она закончится?» Этот вопрос возникал перед каждым из них, но никто еще не смог ответить на него, и его старались забыть, перевести в шутку. Где она закончится?