Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 54 – Клаус Манн

«О, – сказал Андреас, – я еще о многом хочу тебе рассказать, все, что я знаю. Я много о нас знаю. Милый Нильс, я почти уверен, что знаю о нас все. Мы – двое детей, которые заблудились в лесу и не могут найти друг друга. Кактаипствеппа, заполнена звуками, искушениями, страхами эта ночь. Междучерныхтуч сегодня не видно луны. Даже звезды потеряли спокойствие, они блуждают, как будто ветер бросает их из стороны в сторону’: Загораются отдельные огоньки, наверное, в близлежащих гостиницах. Собаки перелаиваются друг с другом, обмениваются своими жуткими тайнами. Громко квакают лягушки. Я выкрикиваю твое имя, тебя зовут Уголино. «Уголино!» – кричу я в пустоту. Может быть, ты тоже где-то выкрикиваешь мое имя, откуда-то издалека я слышу твой воркующий голос. Меня зовут Каспар. Но наши имена никак не могут встретиться, их слоги превратились в игрушку ветра, он перемешивает их, они встречаются, сталкиваются в черном воздухе. Каспар не видит тебя, Уголино, ты – чужой, увлеченный, неудержимый среди кустов. Ты то останавливаешься, замираешь, словно дерево, и он уже не замечает тебя, – твое древесное спокойствие вовсе не похоже на твою непоседливость – Каспар просто проходит мимо тебя. И все же ты – его путеводная нить, и без тебя его давно бы не стало. Угол и но, я хочу тебе все рассказать. Тебе нельзя этого слышать. Хорошо, что у тебя закрыты глаза, ты все равно ничего не поймешь. Ночи были бурные и беспокойные, я хочу тебе рассказать все, что я познал в них...»

Казалось, что лежащий в кровати уже заснул. Он ровно дышал, и лицо его было спокойно. Голос рассказчика доносился до него так тихо, что не мог разбудить. «Ты выше меня, потому что ты невиннее, чем я, – обращался голос к спящему. – Значит, ты более благочестив. Я знаю теперь, что дышащий рот привлекательней, чем рот говорящий. Так же как благочестивый увлечен больше познавшего. Как любящее тело более страстно, чем знающая голова. И танцующий тоже более страстен, чем тот, который пишет или рисует. Я знаю, что ты велик.

Это, Уголино, и есть моя тайна, моя сказка, моя томительная песня – это сказка моей юности и моего противоречивого времени: то, что мы должны быть невинны, а не умны. Что мы должны быть благочестивы, а не горды. Что мы должны быть любящими, а не задающими вопросы. Созерцающими мир, а не познающими его. И что лишь тело соединяет нас с Богом, лишь тело и живущая в нем душа, а не какой-то дух. Это моя песня, я услышал ее днем, я познал ее ночью. Я не знаю другой, лучшей, мне не нужна другая. Я не знаю, создам ли я из нее картину, но, когда пробьет последний час, я скажу ему: спасибо, что ты теперь есть, я так много видел. Спасибо, наконец, могу я сказать ему. Спасибо, мой дорогой печальный час, что ты не позабыл про меня. Я думал о тебе все это время. Та нежность, которую я хранил по отношению к тебе, облагородила все мои деяния. Но мое тело, которое ты дал мне, моя плоть, которую ты изобрел, наколдовал, связало меня с землей – болезненно, похотливо, ведь этим своим телом я любил все на свете, но чаще всего – любимые тела любимых людей. Так я ходил, сгорая от любопытства и желания, по улицам, открывавшимся предо мной, и это мое желание, мое любопытство были благочестивыми. Мой любимый час! Я прожил жизнь, как ты мне велел, – это была бурная жизнь...»