Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 28 – Клаус Манн

Но потом разговор продолжился. Внезапно они заговорили о таких далеких и вопиющих вещах: обсуждали кровавые события в Китае. Одному толстому министру вспороли живот и заполнили его живыми крысами. Господи, как его пронзительный министерский вопль разнесся по всей стране! Хищники пожирали его изнутри. Барбара подбросила имя Карла Мая, красноречиво превознося его до небес. «Вот это – настоящее, – повторяла она вновь и вновь, – вот, где все начинается!»

Андреас размышлял над словами, когда-то услышанными, такими неуверенными и гордыми. «Вот наша молодость, – говорила одна девушка, – что же с ней? У нашей молодости нет никакого пафоса, – ее голос стоял у него в ушах. – Она трусливо отрекается от страдания и ничего не хочет знать о нем. Эх, какие простые пути, казалось, нашла она из этого хаоса...» Но эта девушка была на стороне своего отца, а он был героем, потому что самостоятельно познал великое и смог сотворить произведение.

Андреас сидел среди презирающих этот голос, он сидел, беспомощный и удрученный среди них и размышлял. Вот они, возможно, никогда не сотворят произведение. Может быть, этого и не нужно. Ведь у него дома тоже стоял плод его мучений и стараний, прикрытый тканью, как мертвец. Может быть, это удел уже появившихся детей – надвигающейся новой власти? Но Андреасу чудилось, что он скоро ощутит, после стольких мучительных раздумий, что что-то новое произойдет с этим поколением на земле.

«Взрослые» разговаривали на другом конце стола о литературе. Госпожа Майерштайн сообщила, что она поклонница Диккенса, но профессор Зонн уверял ее, что тот уже давно устарел. В итоге вдова сказала: «Как бы то ни было, а книги – это мое любимое блюдо», – над чем сама же и рассмеялась до приступа кашля. Профессор Зонн тоже смеялся. Смеялась и рахитичная Генриетта, что производило страшное впечатление, так горько она это делала, скривившись. Среди всеобщего смеха Андреас услышал воркующий голосок фрейлейн Лизы: «Христос – тот единственный случай, когда это преодоление...»

Тут все встали из-за стола.

После обеда фрейлейн Франциске и Паульхену нужно было ехать в кабаре, где они работали. Андреас поехал с ними, но он так устал, что мало чего увидел.

В небольшой красной ложе, куда его провели, он сидел с полузакрытыми глазами и сигаретой, зажатой между пальцев. Пока его друзья переодевались, он смотрел на сцену. Выступала Альма Цай– зерихь – правление и дирекция заведения в одном лице. Она стояла тощая и злобная, в золотом парчовом платье и пела ледяным тоном с презрительной мимикой свои неприличные песни. В одной из них говорилось о путешествии на По... Это служило поводом для многочисленных шуток. «Нам все равно, – был припев, которым госпожа Цайзерихь завершала свои веселые строфы, – не так уж важно, все одно». Ее голос был холоден как сталь.

Андреас предпочел закрыть глаза и ждать, пока Франциска не взойдет на сцену. Он ее едва узнал. Как сквозь пелену он видел кого-то вроде девочки-апаш, стоявшей между черных кулис с лютней и красным платком на шее. Будто через пелену ее голос поднимался к нему, ее грубый, тяжелый, бездушный голос. «С тех самых дней люблю я всех, – пела она. и ее лицо ярко, по-деловому строго возвышалось над красным платком, – это моя юность, а если я больше никому не нравлюсь, то пусть меня похоронят...» Без какой– либо жалобы, с обреченной уверенностью голос девушки доносил до него эти слова. Лишь во время исполнения он обратил внимание на то, как плох был ее немецкий. Да. ведь она была русской, выросшей в Париже. Песня сопровождалась протяжной, рокочущей мелодией.