Книга Потерянный для любви, страница 26 – Мэри Элизабет Брэддон

— Ни один человек, имеющий долю в государственных ценных бумагах своей страны, не имеет права придерживаться радикальных взглядов, –  сказал он. –  Тот, кому есть что сберегать, обязан быть консерватором. Я был законченным радикалом, пока горбатился в Мельбурне, но в тот день, когда начал копить деньги, перешел на другую сторону баррикад. И не надо мне цитировать «Возмущение Ислама»^[20]. То, что я вижу вокруг нас, сэр, –  это возмущение портных, лудильщиков, пекарей и других мастеровых –  восстание, неизбежным результатом которого будет обеднение состоятельных классов.

Пока они так дискутировали, доктор Олливант мирился с Флорой. Приятным делом казалось ему это примирение –  и таким новым. Сидеть у освещенного лампой стола и смотреть, как прекрасные руки бесшумно скользят меж чашек, милое лицо слегка наклонено в женственной заботливости, а кроткие глаза время от времени обращаются на него то застенчиво, то доверчиво, когда его слова чем-то привлекли ее внимание. Это было самым необычным ощущением, какое предлагала ему жизнь, и таким же странным, как если бы он вдруг обнаружил себя властителем половины мира.

— Боюсь, вчера вечером вы на меня очень рассердились, –  заметил он с улыбкой, которая показалась Флоре довольно-таки провоцирующей, словно ее давешнее негодование слегка забавляло доктора, как гнев избалованного ребенка.

— Вы были жестоки и несправедливы, –  ответила она.

— Потому что посмел усомниться в вашем идеале? Заметьте, тогда я еще не был с ним знаком и не имел случая поддаться магии его многочисленных добродетелей.

— Звучит так, будто вы все еще над ним насмехаетесь. Надеюсь, вы стали лучше о нем думать?

— Я нахожу его очень приятным молодым человеком подобно многим другим, однако пока еще не смирился с тем, как он был введен в дом и насколько привилегированное положение здесь занял, в то время как ваш отец знает о нем так мало.

— Мы знаем, что он племянник папиного компаньона.

— Не могу принять это в качестве свидетельства о его добропорядочности. У Джорджа Барнуэлла^[21] тоже был дядя. Однако я умолкаю, раз он вам так нравится.

— Он мне нравится, потому что очень добр ко мне, –  ответила Флора, слегка покраснев, но, как всегда, откровенно. –  Учит меня правильно рисовать, а поет просто… восхитительно.

Она чуть не сказала «божественно», но сдержалась, опасаясь насмешек доктора Олливанта.

— Так он еще и поет? Прямо-таки всесторонне одарен! –  ответил тот с печальным вздохом, который снова вызвал у Флоры жалость.

— Однако, в отличие от вас, он не стал искусным врачом, –  сказала она, желая утешить. –  Не может принести надежду и исцеление больным и скорбящим и не умеет так красиво говорить. Я считала его лучшим в мире оратором –  до сегодняшнего вечера.

Доктор улыбнулся –  тихо и задумчиво. Возможно ли, что его более глубокие рассуждения и более широкие познания произвели впечатление даже на эту легкомысленную ветреную девчонку, и она обнаружила в нем хоть что-то такое, чего не хватало ее новому любимчику?

Но ему недолго довелось наслаждаться преимуществом ее исключительного внимания. Вскоре ее позвали петь.

— Если пожелаете, можем спеть дуэтом, мистер Лейборн, –  сказала она.

И доктор услышал гармоничное слияние двух свежих молодых голосов, каждый из которых черпал силу и сладость в другом. Будь он моложе и не имей перед собой конкретных целей и устремлений, возможно, почти позавидовал бы приятному тенору Уолтера Лейборна, видя, какую сильную связь этот голос создавал между ним и Флорой. Но как человек, который отринул все мелкие страсти и пороки, всегда находивший поддержку в реальном деле своей жизни, он мог только слушать и одобрять или разве что смутно размышлять о том, что мог чувствовать этот более молодой мужчина.