Онлайн книга «Потерянный для любви»
|
Чужачка, которая безнадежно бодрствовала в половине пятого утра, посмотрела на длинную вереницу кроватей и подумала, что среди всех этих спящих у нее нет ни одной подруги. Скоро под неблагозвучный звон гонга откроются пятнадцать пар глаз и в том же холодном удивлении воззрятся на мисс Гернер: новенькую, которая не могла предложить им ничего в обмен на дружеское участие и была в большой немилости. Лу посмотрела вдоль рядов спящих и поежилась. Даже проснись она в тюрьме Миллбанк, вряд ли могла бы чувствовать бы себя несчастнее. Нет, там ей было бы лучше, потому что у нее могла бы быть отдельная камера или в лучшем случае только одна соседка, и в Миллбанке никто не стал бы смотреть на нее свысока. Здесь она ощущала себя объектом всеобщего презрения. Она была на год старше самой старшей ученицы, и пока эта счастливица венчала триумфы продолжительной академической карьеры частными уроками латыни, химии и пения на итальянском, недостижимая даже для своих подруг, которых давно превзошла, бедняжку Лу определили в самый нижний разряд малышей, где она сидела в конце класса коротышек, чувствуя себя огромной гротескной фигурой среди крох, открыто потешавшихся над ее невежеством. Лу смотрела на холодную чистоту и строгий порядок, царившие в просторной спальне, и возвращалась в мыслях к задней гостиной на Войси-стрит и к домашнему хаосу, такому привычному ее глазам. Потрепанная древняя мебель, загромоздившая узкое пространство, стол, на котором до утра валялась посуда после вчерашнего ужина, кастрюли на решетке, трубки и табакерка Джареда на каминной полке, тусклые старые картины на стенах, запятнанная и потертая старая малиновая занавеска, защищавшая от северного ветра, большое кресло, где она обычно сидела по вечерам и которое теперь занимало что-то вроде чучела миссис Гернер, образованное из нарядов пожилой дамы, которые от долгого использования приняли форму владелицы, морщинистое лицо спящей бабушки и ее сомнительной чистоты ночной чепец с оборками: Лу вспоминала обо всем этом со вздохом сожаления. Она всем сердцем ненавидела Войси-стрит, но мрачный враждебный внешний мир казался еще неприятнее: по крайней мере там она была как все, а здесь – изгоем. Она бы предпочла встать и вычистить грязную заднюю гостиную, натереть решетку графитом, разжечь огонь, наполнить чайник, сбегать за булочками и копченой селедкой, повздорить с молочником, пройти через весь привычный распорядок убогих домашних забот, вместо того чтобы с самого утра натолкнуться на пустые взгляды чужих людей, сидеть на завтраке: сытая и обеспеченная всем необходимым, но никем не замечаемая и не любимая. Юные леди мисс Томпион смотрели на нее с подозрением, – она это знала и ощущала, – задавали ей некие предписанные правилами вопросы о ее связях и прошлых занятиях, на которые она отвечала с решительной сдержанностью. Она сирота под опекой Канцелярии?[91] – Нет. – У нее есть отец и мать? – Только отец. – Кто он по профессии? – Художник. – Что за художник? – Реставратор картин. Девочки с сомнением переглянулись, а мисс Портслейд, та самая леди, что дополняла свое обучение латынью и химией – она-то и вела эти расспросы, – приподняла брови, как бы говоря, что это очень низкое занятие. — Реставратор картин! – повторила она. – Разве это не то же самое, что и чистильщик картин? |