Книга Зимнее солнце, страница 157 – Бейза Аксой

Не прощай меня, сестренка… Я бросил тебя и маму ради пустого миража и умру, так и не познав настоящего счастья.

Не прощай меня, сестренка, потому что я только сейчас понял, кто погасил сияние твоих глаз.

Не прощай меня… Ведь если бы я знал, что ты вырастешь такой красавицей, я бы ни за что не ушел из дома, чтобы защищать тебя от твоих поклонников. Я не должен был уходить…

Не прощай меня, Караджа, потому что в те годы, когда тебе больше всего требовалось мое плечо, я был рядом, но не мог его подставить.

Не прощай меня, Караджа, ведь если ты простишь, то не сможешь обрести душевный покой, ведь ты никогда не забываешь тех, кого любишь.

Твой брат КК».

Мои слезы капали на бумагу, размывая чернила… Руки дрожали, грудь сотрясалась, а мысли путались… Воспоминания нахлынули на меня потоком, смешиваясь в беспорядке, и я не могла выделить ни одного из них.

— У тебя идет кровь из носа, – сказал Кунт, вставая и проверяя карманы, а затем осматриваясь по сторонам. Я понятия не имею, где он взял бумажную салфетку, но, когда он протянул ее к моему носу и губам, я ее схватила и отбросила.

— Он ушел, Кунт, – проговорила я сквозь всхлипы, стараясь восстановить дыхание. – Он знал, что уйдет… – Я поднялась, но ноги подкашивались от слабости.

Кунт схватил меня за руку, опасаясь, что я потеряю равновесие, и я подняла на него глаза.

— Он ушел, – повторила я. Сквозь слезы я не могла разглядеть его глаза. Пожалуйста, вытри мне глаза… Я ничего не вижу…

Когда он вытер мои слезы большими пальцами, словно поняв мою немую мольбу, мои губы разомкнулись; я жадно глотала воздух. Кунт обнял меня за плечи и прижал мою голову к своей груди. Письмо выскользнуло из моих рук, и они безжизненно повисли по бокам. Меня баюкали его руки, обволакивал аромат парфюма, переплетающимся с запахом его кожи, но единственное, что я чувствовала, – это бушующий пожар, который своим уходом разжег в глубине моей души брат. Он бросил меня гореть в пламени свечей, которые мы зажигали в детстве. Мой брат сжег меня в их огне.

— Тише… – Губы Кунта чуть не коснулись моего уха, шапка слетела с моей головы, а он ласково гладил меня по волосам. – Это пройдет, – прошептал он, обнимая меня с такой силой, что мне не хватало воздуха. – Это пройдет, милая, пройдет… Ты не забудешь его, но мысли о нем не будут вызывать у тебя слез, только улыбку…

Мой брат написал то же самое. Улыбайся, Караджа! Как улыбаться? Как смеяться? Ты покинул меня, и в моей душе образовалась пустота, которую нечем заполнить… Эта пустота всегда будет высасывать из меня радость…

Мама говорила: «Сколько бы тебе ни было лет, частичка детства будет жить в тебе вечно». Мое детство стало удавкой на шее – удавкой, которая не дает вдохнуть полной грудью.

Трагическая потеря близких уничтожает жизненную силу человека. Кровь, которую сердце неустанно перекачивает по телу, превращается в токсичный эликсир. Каждый вдох становится агонией, а каждый выдох – мучением. Ваша потеря с вами постоянно, каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Даже если вы уедете на край света, боль от потери будет преследовать вас.

Теперь я чувствую сквозь подошвы разбитый асфальт улиц, по которым в детстве беззаботно бегала босиком… Каждый раз, когда я играла в прятки, мне казалось, что я проигрываю, и это чувство заставляло меня сдаваться; так же было и с игрой в вышибалы. Прыгая в классики, я постоянно спотыкалась о собственную ногу и падала… Я испытываю противоречивые чувства радости и сожаления. Может быть, на самом деле я побеждала, а может быть, игры, в которые мы играли, были чем-то большим, чем просто соревнование, и победа не имела значения. Как бы то ни было, время, проведенное в детстве на улице, было бесценным опытом.