Книга Змеи и виртуозы, страница 7 – Сав Р. Миллер

Крепче сжимаю стакан, от ярости скребет в горле – все из-за того, что он назвал меня сыном, будто это не привилегия, которой он лишился.

Отставляю бокал, расправляю плечи и смотрю на массивные часы от Шанель на запястье. В глубине души появляется желание продлить разговор, заставить его извиняться, но я знаю, что Калли будет злиться, если я опоздаю на концерт, а мероприятие важное и сейчас ругаться с ней я не намерен.

— Я хочу поговорить о моем контракте.

Он замирает, из воздуха улетучивается кислород и безмятежность.

— Почему?

Выражение лица отца становится нарочито безразличным, хотя, поерзав в кресле, он ослабляет узел галстука.

Пытается выиграть время.

— Эйден, я не думаю, что это хорошая идея, – наконец произносит он и вздыхает.

Подсунув палец под ремешок часов, провожу пальцем по окрашенной чернилами плоти – один из способов заземления.

— Почему нет? – Веду ногтем по линии, изображающей крылья, – нечто случайное, сделанное вчера перед концертом в Детройте.

— Потому что… – Он трет ладонью губы. – На кону большие деньги.

Постукиваю указательным пальцем по столешнице, кольцо, ударяясь, издает неожиданно громкий звук.

— Я не сомневаюсь. В конце концов, это мой контракт.

Перейти к сотрудничеству с его фирмой – «Симпозиум рекордс» – было непросто; однако выбор у меня был невелик, после того как мне отказали в предыдущей из-за нескольких ударов по репутации.

Стандартный контракт подписывают на год с возможностью продления, меня же просили подписать контракт минимум на три года с условием выпуска стольких же альбомов. Минимум.

Нельзя сказать, что поступок вопиющий для такой крупной фирмы, как «Симпозиум», но все же событие неординарное. И это дело принципа; оставаться на коротком поводке у отца, как это было всю жизнь, со временем становится все неприятнее.

— Понимаю. – Губы кривятся в ухмылке. – Я устал. Мы только закончили тур «Аргонавтики», а теперь ты решил взбрыкнуть. Я понимаю, каждый исполнитель так поступает, но, думаю, ты успокоишься, когда увидишь восьмизначные числа.

Изо всех сил сжимаю зубы.

— Дело не в деньгах. Я не гонюсь за ними. Я просто не уверен, что хочу работать с твоей компанией.

В пентхаусе становится очень тихо, слышны лишь звуки восточной части Пятьдесят седьмой внизу. Отец сжимает подлокотники и громко сглатывает. Воздух между нами накаляется, смысл невысказанных слов неприятен: я не хочу с ним работать.

Но это шоу-бизнес, я юридически много чем связан, у меня нет права голоса. Его слова я слышу еще до того, как они сказаны – тяжелые камни, брошенные в обмелевший пруд:

— Полагаю, тебе придется учиться с этим жить.

* * *

Из-за шума концерта голос Калли едва слышен, хотя ее губы почти прижаты к моему уху. Я чувствую, как розовая помада оставляет следы на коже, когда она в миллионный раз объясняет мою роль на сегодняшний вечер. Выступление окончено, рабочий сцены уже понес мою акустическую гитару в пентхаус, и руки у меня ничем не заняты.

Автографы тоже розданы, но до конца вечера мне предстоит сидеть на сцене.

Точнее, до начала аукциона. Мне придется быть внимательным и дружелюбным, чтобы очаровать толпу, будто не понятно, что каждая из этих женщин готова ползти ко мне на коленях через весь зал, чтобы только подышать тем же воздухом, что Эйден Джеймс, черт возьми.