Книга Клятвы и бездействия, страница 133 – Сав Миллер

Я вновь вспоминаю слова Престона. Легко делать предложения человеку, когда знаешь, что за этим ничего не стоит.

Поднимаю руку и провожу костяшками по ее скуле, стираю кончиком пальца пятно краски под уголком глаза.

— Я сразу подумала, что ведь и ушла, потому что… не хочу ничего этого. Вернуться сейчас было бы равнозначно капитуляции, уничтожению всего достигнутого только для того, чтобы порадовать папочку.

— А что бы порадовало тебя? Колледж? Путешествия?

«Я?»– проносится в голове незаданный вопрос.

Она пожимает плечами и прижимается щекой к моей ладони. Не решается высказаться, и я замираю, сердце бьется о ребра, гадая, осмелится ли она. Слушаю я ее с разочарованием.

— Я не знаю. Но, думаю, хорошо бы иметь возможность понять.

* * *

Вечером перед тем, как отправиться на гала, я замечаю Милину на качелях на заднем крыльце. Она крепко сжимает одной рукой цепь прикрепленной к потолку конструкции, рядом стоят три чемодана.

— Sirts, – произносит она, когда я подхожу, даже не обернувшись, чтобы удостовериться, кто это, будто чувствует меня даже после многолетней разлуки. Потом она откашливается и косится на меня, следит за каждым движением.

— Извини. Привычки трудно менять…

— Да, я понимаю, но, кажется, со временем становится проще.

Повисает неловкое молчание.

— Твоя невеста красивая. Не скажу, что мы поладили, похоже, я ей не понравилась, но она милая. И хорошо рисует, по-моему, хотя я плохо разбираюсь в искусстве. Мне было приятно с ней пообщаться.

А со мной нет. Берусь за узел галстука, чтобы ослабить его, ощутив внезапно невыносимое давление, и киваю на чемоданы.

— Ты куда-то собралась?

Она поджимает губы и окидывает меня быстрым взглядом.

— Ты… – Замолкает, усмехается и качает головой. И тут я замечаю в ее руке бутылку темного стекла без этикетки, Милина запрокидывает голову, делая очередной глоток. – Ты очень изменился.

— Годы меняют всех людей.

— Дело не только в этом. – Она хмурится, принимается накручивать прядь волос на палец с красным маникюром. – Во всем: в твоей одежде, отношении, твоей… работе. Бог мой, Джонас, ты убиваешь людей за деньги. Ты наемный убийца, как и твой отец.

— И его отец тоже. Не забывай, этим занимались все мужчины в роду Вульфов.

Я опираюсь на перила, смотрю на океан и думаю, что сожалею о том, как мы далеки друг от друга. Я бы хотел иметь возможность собрать и склеить все осколки разбитого ею счастья. Вырасти человеком более великодушным и уметь прощать.

Отец научил меня, как вязать галстучный узел Виндзор, как сделать стеллаж для книг и сварить холодное домашнее пиво.

И научил меня убивать. Целиться и стрелять из снайперской винтовки и уничтожать тела так, чтобы их никогда не нашли.

Но умер он озлобленным до предела параноиком.

И ненавидел за предательство людей, с которыми работал.

Ненавидел женщину, которую любил, за то, что она его бросила.

Злость – та эмоция, которую часто испытываю и я. Я собирал случаи, когда гневался, будто ценные монеты, мое тело работало на этой энергии, как на топливе, было движимо ею столько, сколько себя помню.

Никто так и не научил меня, как остановиться.

Милина хмурится.

— Ты, конечно, думаешь, что я осуждаю…

— Похоже именно на это.

— …но я просто очень этим расстроена. Я переживаю за тебя. – Она прерывисто выдыхает, наклонившись, ставит бутылку на пол и прижимает к груди колени, обтянутые легинсами. – Мне не под силу искупить грехи, как и вернуть время, которое могла бы провести с тобой, но не провела. Я это знаю. И очень страдаю, Джонас.