Книга Чужие дети, страница 128 – Лина Коваль

— Думаю, что бы ни случилось, Катя, твой отец справится. У него для этого достаточно и сил, и нужных знакомств. Да, репутационный риск огромный. И для него, и для всей семьи. Но уверен, все будет хорошо.

Катя расстроена и этого не скрывает.

— Я вообще не понимаю, что происходит. Такое ощущение, что нас кто-то сглазил. У папы — серьезные проблемы, на маме это тоже отражается, и Генри… — Катя как-то неловко замолкает.

— А что Генри? Как-то выкарабкается из своих долгов. Я, кстати, предлагал ему работу, он через твоего друга Сташевского отказался.

— Ты предлагал работу Генри? И он отказался? — теперь Катерина возмущается.

— Да.

На том конце снова тишина.

— Адам, я должна тебе кое в чем признаться. Несколько раз я просила, чтобы Генри все рассказал сам, но у него не хватает сил. До последнего момента я тоже думала, что слабая, но теперь быть такой не хочу. Больше не хочу.

— Что случилось?

— Помнишь, ту ночь. Когда произошла авария?

— Хотелось бы забыть, но, конечно, я все помню.

— Машина… Та, которая нас подрезала перед тем, как все случилось. Водителя ведь не нашли?

— Нет.

— Это был Генри. Он сам мне признался, — в ее голосе слышатся слезы. — Прости.

Я вспоминаю слепящий свет, ударивший по зеркалам, затем обгоняющий нас автомобиль. Чувство невесомости и неизбежности. Треск стекла, скрип шин, запах крови, испуганные дети в обшарпанной квартире.

То, что так сильно повлияло на меня и жизнь моей семьи.

Говорят, сложности закаляют. Мы с Катей — легированная сталь.

— Но… как? — спрашиваю больше для того, чтобы прийти в чувство.

— Он был нетрезв, Адам. Сначала хотел рассказать, потом, когда узнал, что погиб человек, и началось расследование, испугался. Я думаю, что Генри надеялся выйти сухим из воды.

— Да уж, — прикрываю глаза и смотрю в стену.

Одномоментная, мужская злость резко сменяется облегчением, от которого предательски дрожит в груди.

Не виновен.

Не виновен.

Теперь не только в решении суда, но и для себя.

— Адам…

— Сейчас, — смотрю на приближающегося мужчину преклонного возраста. В его руках кейс с инструментами. — Кажется, пришла подмога. Добрый день, — поднимаюсь.

— Добрый, добрый. Опять этот лифт. Я его уже как свои пять пальцев знаю. Когда же поменяют? — поставив ящик, тянется к карману и надевает очки.

Всего семь минут у него уходит на то, чтобы справиться с дверным механизмом. Семь долгих минут, за которые я успеваю испытать весь спектр чувств.

— Забирайте свою барышню.

— Спасибо, — опустив телефон в карман брюк, ловко вытягиваю пленницу и забираю у нее из рук маленькую женскую сумку.

Мой гнев окончательно тает, когда Катя смотрит на меня то ли стыдливо, то ли виновато, всхлипывает и на эмоциях опускает голову на мою грудь.

Я мертвой хваткой обнимаю узкие плечи.

Чуть сильнее и резче, чем следовало бы.

Глажу мягкие волосы и, прикрывая глаза, прижимаю Катю к себе в гостиничном коридоре. Сначала кажется, что мы здесь уже одни, но лифтер перед уходом решает по-стариковски поворчать:

— Обнимаются, будто на несколько лет расставались!.. Еще бы целоваться начали.

— Спасибо! — благодарно ему отвечаю и, обхватив заплаканное лицо, с нетерпением склоняюсь к приоткрытым, розовым губам.

Обхватив ладонями твердые запястья Адама, робко отвечаю на затяжной поцелуй. Он получается одновременно нежным и нетерпеливым, будто наши общие воспоминания кто-то включил на «репит», и мы оба ими наслаждаемся, воскрешая в памяти все больше и больше.