Книга Прерывистый шепот, страница 48 – Нева Алтай

Михаил заканчивает расстегивать рубашку, снимает и бросает ее на пол. Я смотрю на его спину, и на глаза наворачиваются слезы, и никакое самообладание не может их сдержать. Длинные, слегка выпуклые, но побледневшие с возрастом отметины пересекают его торс. Старые раны. Их так… так много. Есть несколько участков нетронутой кожи, но в остальном вся его спина исполосована шрамами.

На секунду я закрываю глаза и смахиваю рукой слезы. Когда я снова смотрю на него, Михаил все еще стоит в той же позе, спиной ко мне, глядя прямо перед собой и давая мне возможность собраться с духом. Я делаю глубокий вдох, достаю компресс и антисептический спрей и переключаю свое внимание на порез на его левой лопатке. Он не очень глубокий, и, скорее всего, швы накладывать не придется. Я несколько раз протираю порез стерильной марлей, смазываю его кремом с антибиотиком, а затем приклеиваю пластырь крест-накрест таким образом, чтобы зафиксировать его кожу. Закончив, я накладываю на рану слой марли и закрепляю ее несколькими кусочками медицинского скотча. Я делаю еще один вдох, готовясь к предстоящей боли, и кладу руку ему на плечо.

— Повернись, Михаил. – Мой голос такой слабый, едва слышный шепот, но кажется, что я кричу, потому что горло болит так, будто кто-то прошелся наждачной бумагой по моим голосовым связкам.

Михаил поворачивается ко мне лицом, это движение настолько быстрое и неожиданное, что я вздрагиваю. Он смотрит на меня так, словно у меня выросла еще одна голова. Я перевожу взгляд на его грудь. Здесь нет следов от кнута, но есть ожоги на боку и животе, а также многочисленные шрамы от ножевых ранений, как на его руках. Боже, как он вообще жив остался?

Я смотрю на его непроницаемое лицо, поднимаю руки и зарываюсь ими в его волосы. Не теряя зрительного контакта, я просовываю палец под повязку и жду. Он не произносит ни слова, только скрежещет зубами и кивает. Я киваю в ответ и снимаю повязку.

У него по-прежнему оба глаза, но если левый глаз ясный и цвет такой насыщенный, словно океанская синева, то радужная оболочка правого гораздо бледнее и затуманена. На коже вокруг его глаза и на веке остались глубокие шрамы, как будто кто-то пытался удалить ему глаз.

— Правый глаз у меня видит примерно на пять процентов, – произносит Михаил отрешенным голосом, – но это мешает зрению в левом, из-за чего все расплывается. Я постоянно ношу повязку, за исключением тех случаев, когда сплю, тренируюсь или принимаю душ.

О Михаил… Что же с тобой случилось? Интересно, расскажет ли он мне когда-нибудь? Я сижу так высоко, что наши лица практически касаются друг друга, я наклоняюсь вперед, пока наши носы не соприкасаются, и кладу ладони по обе стороны от его лица, ощущая грубые рубцы на его коже.

— Господи боже, Бьянка. – Он закрывает глаза и касается своим лбом моего. – Как ты только можешь смотреть на меня?

Я протягиваю руку, чтобы убрать прядь волос, упавшую ему на лоб, и провожу тыльной стороной ладони по его правой щеке. Боль, которую он испытывал, должно быть, была невыносимой. Самый длинный из шрамов рассекает его правую бровь на две части, и я провожу пальцем вдоль него, затем вниз по его носу, пока не достигаю его рта.

— Я думаю… – Мое горло щемит от боли, когда с губ срывается прерывистый шепот, но я все равно продолжаю. – Ты… очень привлекательный.