Книга Все, что я тебе обещала, страница 94 – Кэти Апперман

— Они меня ненавидели, – продолжает Айзея. – Я им попросту мешал – был препятствием на пути к очередной дозе. Если мне от них что и перепадало – завтрак, пара обуви, хоть какое-то внимание, – а я не проявлял достаточно благодарности, то потом горько за это расплачивался.

— То есть как? – едва слышно говорю я.

Айзея поводит рукой перед лицом.

— Нос у меня сломан не потому, что я в детстве был неуклюжим.

«С носом, кривым, как лесная тропинка…»

Сердце у меня норовит выпрыгнуть из груди, так исступленно и часто оно колотится. Больно думать о маленьком Айзее, голодном, брошенном, нелюбимом. Покалеченном теми, кто должен был о нем заботиться.

— Учителя обязаны сообщать о таких случаях, – объясняет Айзея. – Когда ребенок приходит в школу с вывихнутым плечом и налицо жестокое обращение, учителя должны звонить куда надо. Но служба опеки забрала меня не сразу. Там есть определенная процедура, обычно стараются сохранить семью, да еще и масса бюрократической волокиты. К нам раз в несколько недель наведывался социальный работник. Родители перестали употреблять и убедительно изображали, что все в полном порядке. Через полгода дело закрыли. Но вскоре после этого они снова сорвались. А потом, когда мне исполнилось восемь, мама родила второго ребенка. Девочку.

Я холодею от ужасного предчувствия.

Официантка приносит наш пирог, мы разнимаем руки, и она ставит на стол тарелки, кладет салфетки и приборы.

— Приятного аппетита! – бодро желает она.

Аппетит у меня пропал напрочь.

Айзея – тот как будто не замечает ни официантку, ни пирог. Он весь оцепенел, а выражение лица по-прежнему пугающе безжизненное.

Эксгумация прошлого дается ему нелегко.

— Ее звали Эмили, – продолжает он с застывшим лицом. – Она страдала коликами. Слово это я узнал уже позже, от Марджори. Эмили все время плакала. Родители обычно были настолько под кайфом, что им было плевать, так что я пытался успокоить маленькую сам – поил, кормил, переодевал, что там еще, – но она все плакала и плакала. Как-то ночью я проспал часов восемь подряд, а это мне не удавалось с самого ее рождения. Проснулся в панике, нутром почуял – что-то неладно. Она лежала в своей колыбельке, затихла. Лежала совсем неподвижно. И была похожа на куколку.

Я глотаю, потому что к горлу подкатывает. Лицо горит.

— Это твои родители?

— Они трясли ее, пока она не умолкла. Потом вмазались и вырубились. Я до сих пор не знаю, поняли ли они вообще, что она умерла, или им было без разницы.

Если раньше мы сидели напротив, теперь я пересаживаюсь под бок к Айзее. Он гладит меня по колену, я беру его под руку и кладу голову ему на плечо. Он прерывисто дышит. Айзея невероятно сильный и стойкий, но все-таки там, под броней, которой поневоле он оброс в детстве, – уязвимый мальчик, который больше всего хотел защитить крошечную сестренку.

— Когда ты в последний раз с ними виделся?

— В суде – мне было десять. Я выступал как свидетель обвинения. Их посадили на долгий срок. Знаешь, что самое мерзкое? Я долго терзался совестью из-за того, что упек их.

— В этом нет ничего мерзкого, Айзея. Нормальная человеческая реакция. – Я заглядываю ему в глаза. – Ты был Эмили хорошим братом, и Найе ты тоже хороший брат. Ты обязательно это знай.

Он улыбается, но в черных глазах все та же печаль – я его не переубедила.