Книга Дочь поэта, страница 75 – Дарья Дезомбре

— Окей. Давайте сыграем. — Я отложила следующую книгу — что-то про методику преподавания в средней школе. — Только на пробу возьмем какую-нибудь банальщину. Любовь?

— Ну нет. Это уж совсем кровь из глаз, — заухал Двинский. — Любовь и кровь. Слова, которые так давно знакомы, что им пора бы развестись, чтобы больше не сходиться.

— Вот-вот.

— Ладно. Возьмем соловья!

— Из набора — шепот, легкое дыханье, трели соловья?

— Да хоть и так? Поехали!

— Вранья, галиматья?

— То есть сталкиваем идею романтики с неверностью и бредом. Тоже не бог весть как оригинально. Кутья, скуфья, попадья? — развел, смеясь, руками Двинский.

— Нет, а серьезно?

— Хорошо. Пусть будет сулея.

— Что это?

— Воот! Видишь, сейчас и познакомишься. Сулея — это такая фляга. На первый взгляд ничего общего с соловьем. Но!

— Но? — улыбнулась я.

— Но на самом деле у нее длинное горлышко.

— Птичье?

— Именно. А еще в ней хранили вино и оливковое масло.

— Согласна, вино — отличная основа, после которой особенно хочется петь. Даже если ты ни разу не соловей. А масло?

— Оливковым маслом испокон веков лечили связки певцы.

Я засмеялась:

— Ладно. Пусть будет. Еще что-нибудь? Фонетическое попадание С и Л?

Но Двинский, уже потеряв весь интерес к экспериментам, замер над очередным мандельштамовским стихом. Я потихоньку стала складывать в стопку те книги, которые уж точно отправятся в макулатуру. Но на всякий случай встряхивала каждый томик: мало ли, что может застрять между страницами? И верно — из облезлой «Методики преподавания» вылетела на паркет закладка — черно-белый снимок из фотоавтомата. Четыре кадра, выставленные вертикально. Я присмотрелась — молодой человек был не Двинский (мой уровень интереса резко упал), но смущенная и счастливая девушка оказалась знакома. Анна! Какая юная — лет восемнадцать от силы. Никакой нынешней сдержанности: на фотографиях старшая из сестер Двинских заливисто хохотала, тянулась к высокому рыжеволосому парнишке в профиль, прижималась к нему же анфас. Я перевернула фотографию — карандашом надпись: мы с Витькой и дата. Да, много времени утекло.

— Первая любовь? — протянула я фотографию Двинскому.

— Пуфф! — Он на секунду задержался взглядом на счастливом лице дочери. — Да, был такой. Юнкеров, что ли, фамилия.

— Красивая фамилия. — Я снова вгляделась в фотографию. — И мальчик славный. Сохраняем?

На этот раз Двинский так и не оторвался от книги:

— Еще чего.

Но я медлила, прежде чем отправить фотографию в помойное ведро. Снимки из фотобудки редко выходят хорошо, размышляла я, поднимаясь на второй этаж. Кадры нечеткие, лица смазаны, зато в них есть волшебноеощущение схваченного момента. За давностью времени каждое из таких мгновений кажется прекрасным. Я постучалась — и, не дождавшись ответа, толкнула дверь Анниной комнаты. Тишина. Чистота. Легкий запах цветочных духов. Забытая на стуле бледно-розовая мохеровая кофта. Я положила старый учебник на стол, оставив кончик «закладки» на виду. Привет из юности, укол ностальгии. Взглянуть — мельком, да и улыбнуться со светлой печалью.

А за ужином тем же вечером задалась вопросом: может, за уверенностью Двинского, что фотографию следует выкинуть, стояли резоны посерьезнее, чем нежелание захламлять семейный архив? Отметив, что к столу Анна спустилась с опухшими веками и покрасневшим носом.