Книга Дочь поэта, страница 74 – Дарья Дезомбре

Алекс медленно улыбнулась, хищно обнажив зубы, справа виднелся острый клык — странно, что мать не отвела ее своевременно к ортодонту. Просто она слишком рано умерла, — вспомнила я.

И лишь сейчас заметила, что бритва перекочевала с края раковины в ее руку. Она перекатывала ее между тонкими пальцами, как урка сигаретку. Поигрывала, будто хотела вновь невзначай порезаться. Или порезать меня.

— Алекс! Отдай ее мне. — Я сделала шаг назад.

— Ане, может быть, и нечего. — Она будто не услышала моей просьбы. Бритва перекатывалась все быстрее. — А мне оттого, что он сдох, ни тепло, ни холодно. Мне самой есть в чем себя винить.

Я продолжала стоять с протянутой рукой.

— Алекс… — начала я.

— Ничего не кончилось, Ника. — Она прикрыла на секунду глаза. — Ты еще не поняла? Он сажает семена. Работает в долгую.

Я покачала головой: нет, перестань, хватит. Но она продолжала:

— И вот он уже мертв, а они дают все новые и новые ублюдские побеги.

С улицы раздался стук в калитку — Слава! Мы обе вздрогнули.

— Это ко мне.

Алекс выдохнула, будто выпустила из себя весь воздух. Улыбка осталась на месте, но взгляд смягчился. Она вложила наконец в мою руку бритву, сомкнула мои пальцы над теплой влажной сталью.

— Мне всегда будет за что себя наказывать. Я не только потаскуха, Ника, как все думают. — Я дернулась, пытаясь протестовать. Но Алекс наклонилась и прошелестела мне в ухо: — Я — убийца.

А потом, выпрямившись, потрепала меня, замершую, по плечу:

— Идите же. Не оставляйте вашего гостя изнывать у калитки.

— Выбрасывай старого маразматика! — таков был вердикт Двинского на большинство книг, занимавших унизительные задние ряды в дачной библиотеке. Она была не слишком велика — шкафа четыре, да и ссылались сюда из городской квартиры уже и так второстепенные тома. В один прекрасный день мы постановили «очистить авгиевы конюшни», дать полкам воздуха и надежду на «свежих авторов» (Почему бы и не на ваш томик, Ника, кхе-кхе?). На те же книги, что решено было оставить, я завела в компьютере реестр, чтобы впоследствии проще было отыскать нужную. Это оказалась идеальная работа для дождливого дня: ровный шум падающей на зелень сада воды придавал нашим занятиям расслабленную медитативность, обычно не свойственную Двинскому взрывному темпераменту.

— Эту, конечно, оставляем? — Я протянула ему томик Мандельштама — издание 1978 года.

— О! Привет, дорогой. — Двинский нежно погладил обложку. — Как же я за ним набегался тогда! Раритет-с.

— Где отыскали в результате?

— А? — Он уже перелистывал страницы вступительной статьи. — Стибрил наверняка в чьей-то библиотеке.

— Как не стыдно, Олег Евгеньевич! — Я с преувеличенной серьезностью покачала головой — меня умиляло в нем это полное отсутствие стыдливости.

— О, и тогда было не стыдно, и сейчас, на старости лет, себя понимаю. Это ж Йося! Йося Большой. Учитель мой. Я бы без этой книжки собой не стал, Ника.

— Не преувеличивайте.

— Нисколько. Помните, что говорил Осип Эмильевич про слова? Как их следует знакомить друг с другом?

— Увы.

— Ну, как же! Гениальный совет. Те, слова, что раньше никогда не стояли рядом, как бы из разных миров, надо сталкивать, ставить вместе.

— И искать, что у них есть общего? А если — ничего?

— Еще искать. И рано или поздно, найдешь. И это как озарение. Оно придает стиху ускорение, а поэту — совсем другой уровень свободы. Вдруг получается, как Заболоцкий говорил: смотреть голыми глазами.