Книга Дочь поэта, страница 12 – Дарья Дезомбре

— Думаю, Евгений Абрамович обойдется без вашего расположения. — Я вежливо улыбнулась, завершая нелюбопытный мне диалог, перевела взгляд на остальных. — К следующему занятию будьте добры сделать разбор «Запустения». С Бродского не списывать. Критика вполне уместна и приветствуется…

Упомянув Бродского и возможность списать, я чрезвычайно возбудила своих подопечных. По крайней мере, они прочитают разбор Иосифа Александровича. Увы. Я не педагог. Я просто манипулятор. Впрочем, как выяснилось, это весьма близкие понятия.

Уралец вновь обнаружил себя на набережной, уже с другой стороны Невы.

— Вы на Невский? Я тоже. — Вблизи он казался еще старше. Кроме того, выяснилось, что он калека — каждый шаг сопровождался нервным подскоком и легким подволакиванием ноги. Смотреть на это было комично и неловко одновременно.

— Вам стоит дождаться троллейбуса. Здесь ходят семерка и десятка…

— Нет. Я люблю пешком. — Он продолжал подскакивать и подволакивать ножку рядом. — Кроме того, такая красота! Вы-то, наверное, уже привыкли?

— Да, — ответила я.

— Ко всему привыкаешь. — Он заглянул мне в глаза. — Простите за банальность.

— К банальностям тоже. — Я вздохнула. Поменяла руку, в которой держала портфель.

— Хотите, помогу? — шарк, шарк. Шаркающий кузнечик.

— Нет. — Я встала посреди тротуара.

Пешеходы обтекали нашу странную парочку. Толстая некрасивая девушка. Тощий инвалид-уродец.

Неторопливо оглядела серую немаркую куртку с множеством карманов, армейские шнурованные ботинки.

— Вы хотелиу меня что-то спросить?

— Нет. — Он пожал худенькими плечиками. — Просто хотел проводить. Нельзя?

— Нельзя. Запрещено правилами университета.

— Плевать на их правила. — Голос у парня действительно потрясающий. Еще бы слушать его с закрытыми глазами.

— Вам — может быть. — Я вежливо улыбнулась. — А я могу лишиться работы.

— Да бросьте! Вы не похожи на трусиху. — Видно, что-то все-таки отразилось на моем лице. — Мы ж пока просто гуляем.

Пока? Брови мои поползли вверх, остатки улыбки испарились.

— Простите, запамятовала — как вас зовут?

— Вячеслав Се…

— Серый, да. Так вот, Слава. Гулять будете со своими одногруппницами. А мне после факультатива можно сдавать работы или задавать вопросы по теме. Ясно?

— Ясно. — Он продолжал смотреть мне в глаза, будто ждал продолжения.

— Это все. Жду вас в следующую среду.

И, развернувшись, я пошла вперед так быстро, как только можно идти, не переходя на бег, но при этом понимая, что подволакивающему ножку кузнечику догнать меня уже без шансов.

— Почему он? — донеслось до меня. Я чуть притормозила. Обернулась. Он продолжал стоять на горбике моста через Мойку.

— Вы же по Баратынскому ваяете кандидатскую, верно?

На нас стали оглядываться прохожие.

— Он же скучный! — крикнул кузнечик. — Зачем он вам сдался?

На несколько секунд меня замкнуло — он стоял на том месте, где так часто стоял тот, другой. И почему-то, неясно, как это вообще было возможно, что-то почувствовал. По крайней мере, задал правильный вопрос. А правильный вопрос — залог честного ответа. Но я промолчала — развернулась и пошла дальше.

Иногда, могла бы я сказать хромому мальчику, к любви идут не торными путями. Иногда ты приходишь на вечеринку с одним, а уходишь с другим. С его другом, к примеру. Это неловко, но неловкость быстро проходит. Ее заслоняет всполох радости от той, единственно нужной, встречи. Я начала заниматься Е. А. действительно случайно — мало возделанное на Руси поле рассудочной поэзии хорошо ложилось на англо-саксонскую традицию прохладного слова. А сверху я планировала отполировать это все тем же ультрамодным Бродским, как продолжателем традиции. Из этих пересечений можно было бы наковырять много страниц для диссертации. Славный путь, пусть и без претензий на оригинальность. Я брела им не спеша, хотьда, Е. А. худощав, бледен, черты лица миловидные, глаза чуть навыкате… Не мой типаж. Но я шаг за шагом послушно проходила за Баратынским всю биографию: село Вяжля, усадьба Мара, Немецкий пансион, Пажеский корпус. Мальчишеское хулиганство в «Обществе мстителей» — украденные черепаховая табакерка и пятьсот целковых. Исключение. Запрет на иную госслужбу, кроме военной. Возвращение в Петербург в качестве рядового Лейб-гвардии Егерского полка. Дальше цепочка становится совсем короткой: эпиграммный остроумец Креницкий знакомит Е. А. с Антоном Д., они хором снимают домик среди казарм на улице 5-й Семеновской роты. Живут — как и сейчас молодые — в съемном жилье: почти без мебели, задолжав всем местным лавочникам. Выпивают, тусуются. Оттуда до того места, где жил человек, которым занято мое сердце, чуть меньше часа прогулочным шагом.