Книга Дочь поэта, страница 11 – Дарья Дезомбре

Я же чувствую, как мое сердце начинает биться ровнее, шаг становится размашистей и тверже, стоит выйти из подземелья метро на Невский.

Заданные здесь градостроительные пропорции —мое золотое сечение. Моя территория комфорта. Два века назад путешественники жаловались на пустоту петербургских улиц и площадей — их простор был сродни театральной сцене, на которой мало что происходит. Теперь наконец улицы и площади заполнились толпой, город стал себе соразмерен, будто строился изначально на вырост, в надежде на будущие поколения. Для путешественников девятнадцатого века слывущая нынче шедевром архитектура отдавала дурновкусием: заигрывания с языческой традицией, все эти бесконечные колонны и портики, подражание то Риму, то Греции. Плоский ландшафт, дурная погода. Зато, спорю я с маркизом де Кюстином, плоскость таит свой секрет — дает простор слабо окрашенным небесам — размах Невы им в помощь. Получается, если этот город и не был в свое время пропорционален эпохе, он всегда соответствовал окружающей его природе.

Прогулка минут в сорок, по любой погоде, и вот уже я тяну на себя массивную дубовую дверь факультета. Плавный изгиб главной лестницы, ее широкие пологие ступени, арочный туннель второго этажа… Я прохожу вглубь и открываю еще одну дверь — много легче, — уже секретариата. Кивнув секретарше, беру свое свежее расписание.

— У тебя новый студент, — говорит она невнятно, одновременно пытаясь вбить пальцем блеск в округлившиеся губы.

— Что за студент? — стараюсь я быть вежливой — потому что когда мне это было интересно?

— Перевелся с Урала. Там шел на красный диплом. Ну здесь-то ему крылья пообломают… — она удовлетворенно улыбается глянцевыми губами. — Говорила с ним по телефону — голос отпад. Он меня прямо по телефону склеить пытался, представляешь?

— Ясно. — Я сую расписание в свой раздутый портфель.

Услышала ли я что-нибудь из этого объяснения? Наверное, да, потому что, когда получасом позже из-за спин студентов раздался глубокий бас, сразу поняла — новенький. С Урала.

— Пьяница, влюбленный в истеричку.

— Простите? — Я попыталась разглядеть обладателя бархатного голоса за плечами немногих присутствующих на моем факультативе — Русский романтизм. Поэзия первой половины XIX века.

— Сумрак, уныние и тоска. Вот что такое ваш Баратынский.

Я сузила глаза.

— Не угодно ли встать и представиться?

Иногда меня правда заносит.

— Да пожалуйста. — Он поднялся, и я с трудом сдержала улыбку.

Бас-профундо принадлежалхлюпику. Узенькому, пытающемуся казаться внушительнее в сером пиджаке, надетом поверх клетчатой рубахи. Не юноша, а недоразумение. Слишком большая голова, острые скулы, бесцветные глаза, скошенный подбородок — смотри-ка, генетическая отбраковка поднимает голос на потомственного аристократа и любимца муз.

— Вячеслав Серый.

Серый, очевидно, творческий псевдоним. Я постаралась остаться серьезной. В конце концов, каждый из нас вынужден жить с теми картами, что раздала судьба.

— Вам не по вкусу Баратынский, Вячеслав?

— Да не очень.

Он явно интересничал. Новенький, пытается привлечь к себе внимание, вот и ведет себя как школьник. Сколько ему? Чуть постарше всех остальных: несмотря на цыплячий вид, кожа под глазами собралась в складки. Я пожала плечами.