Книга Другая сторона стены, страница 122 – Надежда Черкасская

– У вашей, барышня, пищи имеется вкус. Я знавала многих деревенских, у которых вкуса не было никакого – что они только ни приготовят: хоть щи, хоть коврижку, а еда пустая.

Так мы и провели остаток дня: Татьяна прибиралась в гостиной и столовой и готовила мой вечерний туалет, а мы с Варварой трудились в кухне. Ранние сизые сумерки опустились на город в пятом часу пополудни, ненадолго поднялась белая метель – повьюжила, побеспокоила и отпустила.

***

Отец с Залесским и Быстряевым приехали, когда за окнами уже совсем стемнело. Я выбралась из своей комнаты, шурша огромной юбкой светло-розового платья как раз в тот момент, когда Татьяна открывала двери. Когда все церемонии с приветствиями и раздеваниями были кончены, мы устремились в столовую, на ходу показывая Быстряеву наш дом. Сергей Петрович, со свойственной ему громкостью, восхищался каждой занавеской и каждым подсвечником.

Варя и Татьяна не отставали от нас – когда бы я на них ни посмотрела, они глядели на Залесского, еле слышно перешептывались, улыбались и подавали друг другу знаки. Не знаю, видели ли она в нем так же, как и я, лесного короля из волшебной страны, но он их, безусловно, восхищал.

Я же, увидев его, поняла, что лицо мое сливается с цветом платья, и все то время, что мы шли в столовую, я старалась на него не смотреть, хотя именно этого мне так отчаянно хотелось. Иногда я все же поднимала на него глаза и тогда сразу же сталкивалась с его ясным и чистым взглядом. Как мне хотелось в те мгновения убежать из дома в морозную метельную стынь, и как в ту же минуту хотелось стоять рядом с ним и, держа его за руку, смотреть в эти голубые омуты глаз. Мне виделось, что мы с Ангелом стоим в густом зеленом лесу, что он держит меня за руки, где-то в темной дали деревьев мелькают золотые и серебряные огни, льются птичьи трели и журчит вода в родниках. Он смотрит на меня – и свет далеких звезд отражается в его глазах.

– … Да-да, вот этот самый гобелен, портретный, как видите. Один из моих предков – двоюродный брат деда, – донесся до меня голос отца. Я словно вырвалась из серебристого тумана, из леса, из своей такой близкой и все же далекой мечты.

– При Петре Федоровиче делали, никак? – поинтересовался Быстряев, – хотя сколько там того царствования Петра Федоровича было… – он махнул рукой.

– При матушке Екатерине такие портреты еще в ходу были, – ответил отец.

– Занятное мастерство и как тонко сработано! – Быстряев закивал головой, – сейчас уже такого и не встретишь!

В столовой все сверкало и блестело: и огоньки свечей, и начищенные канделябры, и посуда, и, конечно, улыбка Варвары, которая с неимоверной гордостью готовилась представить на наш суд свой очередной постный стол. Сегодня видов грибов было еще больше, что для поста всегда было лучшим выходом из положения – чем еще так наешься, как не грибами!

– Ну что ж, Сергей Петрович, помнится мне, когда мы с вами познакомились несколько месяцев назад, вы увлекли меня одним из ваших страшных рассказов. Дело было перед аудиенцией у губернатора. Так не изволите ли побаловать нас одной из ваших историй и сегодня? – спросил отец, глядя на нас с Залесским, который сидел по правую руку от меня. Это соседство, как и следовало ожидать, окончательнолишило меня покоя – мне казалось, что все валится у меня из рук, что я сейчас опрокину бокал на платье или что свеча упадет со стола от моего нечаянного движения рукой.