Книга Вход только для мертвых, страница 92 – Валерий Шарапов

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Щемящее чувство одиночества вдруг беспричинно охватило Илью. Он торопливо вынул из кармана сложенные вдвое пять рублей с изображением парашютиста на фоне самолета, не расправляя, положил синюю банкноту в банку, развернулся и, не оглядываясь, быстро зашагал к арке. Не переставая петь, парень поднял голову, поглядел в спину удалявшемуся фраеру в чесучовом пиджаке. В его глазах не было ни малейшей искорки благодарности, ни презрения, только пустое равнодушие: подачка, она и есть подачка.

Журавлев ступил на вымощенную булыжником территорию рынка, в уши ему тотчас же плеснул разноголосый гул, характерный для большого скопления народа. Как будто его от тишины разделяла невидимая черта, а точнее, арка, он даже хотел отступить назад, чтобы проверить свою догадку. Но Илья лишь хмыкнул над своими несвоевременными мыслями и вошел в плотную, колышущуюся, перетекавшую с места на место многолюдную толпу.

Слева какой-то расхристанный мужик в рваной розовой рубахе громко ругался с дородного вида бабой, которая сучила своими пухлыми кулаками у него перед лицом, так и норовя ударить. Мужик пугливо отталкивал ее руки, пальцем указывал на что-то лежащее у него в ногах в корзинке, кричал, разбрызгивая слюни:

— Не поросенок это, а доходяга! Я к нему и пальцем не притронулся, а он уже взял и околел! Верни деньги!

— А это видел?! — спрашивала отчаянная баба и совала ему под нос кукиш с грязным выпирающим пальцем. — Удавил животинку, а теперь деньгу требует, — осуждающе качала она головой; платок у нее сполз на затылок и раскосмаченные волосы трепал ветер. — Паскудник! Как только тебя земля-матушка еще носит? Тьфу на тебя!

Справа два мужика полюбовно договорились, должно быть, о продаже хомута (он висел у одного из мужиков на плече) и теперь, стоя у стены дощатого ларька со скобяными изделиями, обмывали покупку: пили мутный самогон прямо из бутылки, закусывали соленым огурцом. Их немилосердно толкали, но они не обращали внимания, занятые пьяными разговорами.

Посмеиваясь, Журавлев сунул руки в карманы и праздной походкой не спеша двинулся сквозь человеческий муравейник, раздвигая людей плечами.

Пахло потом, солидолом, конской сбруей, ржавчиной, сушеной рыбой, жареными семечками, прелыми арбузными корками, навозом… Рыночный горячий воздух густо пропитался этими смешанными запахами, был ни с чем не сравним. Разве с другим более крупным южным базаром!

Война закончилась чуть больше года, открылось множество самых разных артелей. В них были заняты в основном инвалиды-фронтовики. Все, что здесь продавалось, было сделано их руками, стосковавшимися за годы войны по мирному созидательному труду: керогазы, керосинки, алюминиевые кастрюли, чугуны, галоши, сапоги, иголки для примусов…. На блошином же рынке, где торговали всякой всячиной, было вообще столпотворение, потому что там можно было приобрести нужную вещь по дешевке.

— Сынок, семок купи, — услышал Журавлев сбоку требовательный голос, и в бедро ему бесцеремонно ткнули тупым предметом.

Он обернулся. На опрокинутом ящике из-под водки сидела маленькая старушка и тянулась к нему клюкой. Выражение ее морщинистого лица, спрятанного под козырьком надвинутого на глаза бордового платка, было злым. Щеря впалый рот с черными кореньями съеденных за долгий век остатками зубов, она опять резко сказала: