Онлайн книга «Искатель, 2007 № 03»
|
Сушеницкий поднялся, побелевшим лицом осмотрел стоящих вокруг и сдавленным голосом душеприказчика объявил: — Он умер. 3 Кровь засыхала. На правом ухе засыхала чужая кровь. Сушеницкий только сейчас почувствовал, как что-то стягивает кожу. Достал платочек, наугад промокнул — на ткани отпечаталось несколько красных штрихов. По кишкам пополз холод. Как в прошлом году, в анатомке, когда полполосы исписал о ночных больничных дежурствах. Память услужливо сунула в нос запах формалина. Сушеницкий остервенело поплевал на платочек и тщательно вымыл слюной все ухо. Услышал, как размеренно произнес Горицветов: — Пренеприятная история. Очень. Он продолжал стоять на том же самом месте, где его оставил Сушеницкий, — у ветвей скорбящей ивы. Но вид у художника был такой, будто он сам только что закончил падать с шестого этажа. — Еще бы, — согласился Сушеницкий и указал головой в ту сторону, где лежало тело: — Ему не повезло. Парня отключили ударом кастета. А потом выставили в окно. И раскачали. Он даже не смог испугаться. В это время мы с тобой и подошли. — Я бы тоже не испугался. — Горицветов высказал остаток какой-то мысли, блуждавшей в его голове. — Никогда не знаешь, когда придет твоя смерть. Никогда. Сушеницкий не слушал Горицветова, застыл, пристально изучая золотисто-коричневый циферблатсвоего «Полета». Он всегда замирал над часами, выпадал из окружающего мира и всматривался в дерганое движение секундной стрелки, когда начинал просчитывать собственное время. — Минут через десять заявится опергруппа, — резюмировал Сушеницкий. — И мне тут покрутиться было бы тоже весьма кстати. Тем более что и мы кое-что видели. А?! — Он поднял глаза на Горицветова. — Так мы идем к твоей Пассифлории или не идем? Время, между прочим, поджимает. Говорить о времени с Горицветовым в настоящий момент было сущим безумием. Судя по его глазам, оно в нем остановилось и в доли секунды превратилось в мутную бесформенную ледышку. Он целую вечность поворачивал голову, а потом раздумывал так долго, что даже у Сушеницкого все его терпение стало покрываться трещинами. — Ты ничего не знаешь. Ничего. — Горицветов наконец высказался. — И я мог быть на его месте. И я бы так лежал — изломанный, униженный и никому не нужный. — И, печально сдвинув брови, добавил: — И ты бы, Дима, тоже мог! — И не один раз, — буркнул Сушеницкий. — Барбосов, готовых выкинуть меня из окна, всегда хватало. Но мы сейчас о другом, Валера. — Он предупреждающе уперся плечом в бок Горицветова. — Давай немного поторопимся. У нас с тобой осталось минут семь. Их хватит только на то, чтобы сходить к твоей… Закончить не получилось. Слова потеряли смысл, ушли, растворились, уступив место ясному пониманию происходящего. Глянул на Горицветова, надеясь, что не прав, а увидел в его глазах подтверждение. Но Сушеницкий не поверил — ни себе, ни глазам Горицветова. Переспросил: — А ты уверен, что это ее окно? — Там у нее кухня. — Ты мог ошибиться. — Я следил за ней. Всю неделю. И только Господь надоумил меня не идти к ней сразу. И потому я жив. Господь надоумил. — Напиши об этом картину, — предложил Сушеницкий, соображая, сколько самому можно будет взять из этой истории. Получалось строчек триста. — Твоя знахарка никогда не работала у академика Душицына? |