Книга Вилья на час, Каринья навсегда, страница 101 – Ольга Горышина

— Я уйду. Обещаю.

Ключ звякнул, и я машинально протянула к нему руку, но схватила пальцы Альберта — жесткая кожа перчаток будто приклеилась к моей горячей влажной ладони. Он не отдернул руку, точно действительно боялся причинить мне боль. Мои пальцы, словно ножки паука, поползли вверх и наткнулись на пуговицу манжета — перчатки уходили под него, и я поползла вверх по рукаву, плечу, шее и замерла.

— Не оборачивайся, прошу тебя…

Его голос действительно звучал умоляюще. Я чувствовала в нем слезы. Его шея тоже была стянута шершавой кожей, но это не была кожа перчаток и на пальцах тоже не было никаких перчаток — то была его собственная кожа. Перестав дышать, я коснулась щеки, и моя рука утонула в ладони Альберта.

— Не оборачивайся, — повторил он почти что мне на ухо, которое горело без всякого прикосновения к нему желанных губ.

— Что это?

Это все, что мог произнести мой пересохший рот.

— Старость и смерть. Вот что это. Не ожидала, да?

Я замотала головой, да так быстро, что сумела заметить белую и пышную, словно пух, прядь.

— Как так? — ничего другого не могло сейчас вылететь из моего рта.

— Ну… Как-то так… Все умирают. Почему я должен быть исключением?

— Как так…

— Виктория, я не знаю ответа… Да если бы и знал, то не сказал бы тебе. Какая разница теперь…

— Разреши мне обернуться, раз разрешил до себя дотронуться.

— Разрешаю.

Я сглотнула. Громко и болезненно. Сжала губы, боясь не сдержать крика… Не ужаса, нет — горя.

Не забирая от его лица руки, я повернулась на мокрой ступеньке, к которой приклеились мои шорты, точно на грации, и замерла с открытым ртом. Это был Альберт — только такой, если бы его не кормили год: кожа да кости и пух белых волос, точно шарик одуванчика. Сейчас дунешь — и они все осыпятся с поникшей головы, как и сморщенная сухая кожа — с костей. Только глаза оставались живыми, смеющимися и смотрели прямо мне в душу.

— Как я рад видеть тебя, — произнесли почти бесцветные губы и замерли на моей ладони. — И как я рад чувствовать твое тело рядом со своим, так же я буду рад, когда ты уйдешь.

Он отпустил мою руку, схватил ключ, который остался лежать на камне рядом с моим бедром, и ткнул им меня в грудь.

— Уходи, иначе я прокляну тебя. И Пабло тоже. Уходи немедленно! Это пустое… Скажи ему, что если бы это помогло, я бы нашел тебя сам… Я не забыл о твоем приглашении и обещании… И в Петербурге больше туч. Их даже не надо звать… Уходи скорее… Я не хочу закончить свою жизнь вот так! Уходи! Скорее! Если ты хоть что-то ко мне чувствуешь, не дай мне умереть чудовищем! Уходи!

Я схватила ключ, не отрывая взгляда от его глаз, которые вдруг налились кровью, и рванулась в сторону. К ступенькам, ведущим наверх. Одна, вторая, третья… Я слышала, как Альберт сначала рванулся за мной, а потом остановился. Я обернулась: он лежал ничком, протягивая ко мне руку. Еще шаг, еще и еще… Почти решетка. Протяни руку и вставь в замок ключ… Но я снова смотрела вниз, и Альберт снова протягивал ко мне руку. Она не лежала на полу — рука оставалась на весу. Это был беззвучный жест мольбы…

Шаг, второй, третий… Я так надеялась увидеть за решеткой Пабло. Но его там не было. Ему было стыдно за содеянное? Или ему было плевать. Зачем ему нужны были картины, я не могла знать, но зачем нужна была здесь я — гадать не приходилось. Альберт не хочет, Альберт не верит… А если это поможет? А если он знает, что это поможет, но он не хочет жертвовать мною? Его душа не хочет, а тело молит о спасении.