Книга Одержимость, страница 18 – Х. С. Долорес

Мне очень жаль.

Я, по крайней мере, могу признать, что, несмотря на все усилия, своей здесь так и не стала.

Или вполне возможно, что Микки раскусил твой маленький трюк и понял, что ты такой аутсайдер, каким он никогда не был.

Эта мысль приходит в голову из ниоткуда, но я ее отбрасываю прежде, чем успеваю додумать.

Когда слайды заканчиваются, раздается дружный вздох облегчения, но декан Робинс уже приглашает к микрофону Адриана Эллиса. Толпа учеников начинает взволнованно перешептываться.

– Декан, я благодарю вас за эту прекрасную речь, – говорит Адриан.

Неудивительно, что одет он в черный, с иголочки, костюм, который наверняка стоил дороже, чем вся эта акция памяти при свечах. Нельзя не признать, что выглядит он просто сногсшибательно. Темные волнистые волосы уложены и зачесаны назад, и, кажется, при виде него половина учениц восхищенно вздыхает.

Адриан не спеша устраивается у микрофона. Он как будто собирается с духом для следующей части.

– Как многие из вас знают, – начинает Адриан, в его голосе явственно слышится скорбь. – Микки и я… мы были друзьями. Можно сказать, когда он появился в Лайонсвуде, я взял его под свою опеку. Для тех, кто знал его близко, он был очень добрым. Не думаю, что в его сердце было место для зла. Когда мы с ним были волонтерами в благотворительной столовой и нам приходилось работать по двенадцать часов, Микки не жаловался. Ни разу. – По толпе пробегает одобрительный ропот, но я больше чем уверена, что это одобрение никак не относится к волонтерской работе Микки.– Но сколько бы ни было у меня теплых воспоминаний, связанных с Микки, все же не могу не задаться вопросом: что заставляло его страдать? То, что случилось с Микки, я никогда и представить себе не мог… – Его голос срывается. Он делает паузу, смаргивая навернувшиеся на глаза, слезы. – Простите. Не хотел сегодня поддаваться эмоциям. – Он выдыхает, и даже мать Микки с умилением смотрит на него. Декан Робинс наконец утирает скупую слезу.

Это должноумилять – смотреть на редкие мгновения уязвимости самого золотого мальчика Лайонсвуда, но я вижу его большие ладони, которые он положил на край трибуны.

В них нет напряжения.

Он не вцепился в нее до побелевших костяшек, как, нервничая, сделала бы я. Его ладони просто лежат там, совершенно расслабленно.

Может, я зря себя накрутила, но вся эта сцена выглядит так…

Неискренне.

Фальшиво.

Как будто он накануне репетировал именно этот момент, когда у него задрожат губы, или то, как он будет украдкой смахивать непрошеную слезу.

А что насчет скорби матери Микки? Вотона – самая настоящая.

А у загадочной девушки, которая сбежала прочь после того, как я ее заметила? Тоже настоящая.

А все остальное таким не кажется.

Нехорошо так думать, и мою точку зрения явно никто не разделяет, потому что короткая речь Адриана вызывает у толпы больше эмоций, чем что-либо еще за этот вечер.

От этой мысли во рту остается привкус горечи.

Остаток его речи – что-то о том, что мы должны присматривать за нашими друзьями, чтобы убедиться, что с ними все хорошо, я пропускаю мимо ушей, а потом декан Робинс снова берет микрофон.

Прежде чем покинуть сцену, Адриан по очереди обнимает родителей Микки. Он – само сочувствие, даже когда мать Микки начинает громко рыдать в его объятиях и ему приходится ее успокаивать.