Книга Одержимость, страница 163 – Х. С. Долорес

Желудок снова сжимается, но Адриан, похоже, нервничает гораздо меньше, чем я.

– Так ты обо мне переживаешь, детка? – Он слегка улыбается мне.

– Конечно, – огрызаюсь я и поворачиваюсь к нему лицом. – Тебе пришлось разбираться с тем, что янатворила, и если ты столкнешься с последствиями…

– Мне ничего не будет. Если родители спросят – а я сомневаюсь, что они станут спрашивать, – скажу, что проспорил товарищу по команде и мне пришлось купить ему новую яхту. – Он вопросительно вздергивает бровь. – Или ты не о деньгах беспокоишься? Расскажи мне: что на самом делетворится в этой хорошенькой головке?

Я тяжело вздыхаю.

– Не хочу.

– Говори! – В темных глазах не остается ни капли веселья. – Или я вытяну из тебя силой.

Дыхание перехватывает, и по позвоночнику пробегает не страх – а предвкушение.

Можно подумать, мне мало того, что моя порочность и так уже выставлена напоказ.

Я опускаю глаза, утыкаясь взглядом в его итальянские лоферы, те самые, которые сегодня утром едва не раздавили трахею Иену.

– Со мной что-то не так. Слишком рано переступила эту черту. Моральный ориентир, который где-то на середине пути сломался, но внутри меня есть эта… – Лихорадочно пытаюсь подобрать подходящее слово. – Эта тьма.Этот эгоизм. Этот… голод. – Я склоняюсь над раковиной, вцепившись в ее край так сильно, что белеют костяшки пальцев. – Может, это потому, что я всю жизнь довольствовалась объедками. Хватит, чтобы просто набить живот, но недостаточно, чтобы по-настоящему насытиться. И некоторые люди – большинство людей – привыкают к объедкам. Они учатся готовить из этого полноценный обед – у меня так никогда не получалось. Но мне всегда хотелось большего. И я совершала ужасные, отвратительные поступки, чтобы получить это большее. Раньше я думала, что Лайонсвуд способен утолить мой голод. Я думала, он станет для меня ключом в светлое будущее, вдали от матери и Мобила, и все, что мне для этого нужно сделать, – просто разрушить одну-единственную жизнь. – Я качаю головой. – И конечно, меня грызла совесть, но инстинкт самосохранения во мне всегда говорил громче совести. Тебе тоже это знакомо. Я могла бы в ущерб себе добиваться справедливости за смерть Микки, но не стала. Я держала рот на замке, потому что сама не хотела умирать, а когда узнала, за чтоты его убил, у меня появились другие причины, чтобы промолчать.

В глубине души мне до смерти хочется посмотреть, вызвала ли моя правда у него такие же угрызения совести, как у меня, но я не смею поднять глаза. Потому что, если посмотрю и увижу, что так и есть, уже вряд ли смогу закончить. Не уверена, что снова когда-либо смогу облечь в слова то, что чувствую.

– Когда мы впервые увидели друг друга – по-настоящему увидели,– ты сказал, что тебе нравится моя честность. И это смешно, потому что, оглядываясь назад, могу сказать: я – та еще лгунья. Я лгала декану Робинсу, лгала собственной матери, лгала практически всем подряд, крометебя. – Поглубже вздыхаю. – И все же я до смерти боюсь,что, если позволю увидеть тебе каждую извращенную, темную частичку меня, ты захочешь сбежать. – У меня дрожит губа. – Кто знает, может, после этого утра ты и правда захочешь уйти.

Эта тишина, она душит.

Мне кажется, я бы чувствовала себя менее уязвимой, если бы разделась и продефилировала голышом.